Анна Петровна сидела на кухне и смотрела, как на плите тихо кипит молоко. Она трижды забывала его помешать, и каждый раз спохватывалась поздно: поднималась пена, убегала, и она раздражённо вытирала плиту тряпкой. В такие минуты она особенно ясно чувствовала: дело не в молоке.
После рождения второго внука всё в семье как будто съехало с рельсов. Дочь уставала, худела, говорила меньше. Зять приходил поздно, ел молча, иногда сразу уходил в комнату. Анна Петровна видела это и думала: ну как же так, разве можно оставлять женщину одну?
Она говорила. Сначала осторожно, потом резче. Сначала дочери, потом зятю. А потом заметила странное: после её слов в доме становилось не легче, а тяжелее. Дочь защищала мужа, зять мрачнел, а она сама возвращалась домой с ощущением, будто опять сделала что-то не так.
В тот день она пошла к батюшке не за советом, а просто потому, что больше некуда было деться с этим чувством.
– Я, наверное, плохая, – сказала она, не глядя на него. – Всё делаю не так.
Священник сидел за столом и писал. Отложил ручку.
– Почему вы так решили?
Анна Петровна пожала плечами.
– Хотела помочь. А выходит, только злю всех.
Он посмотрел на неё внимательно, но без строгости.
– Вы не плохая. Вы – уставшая. И очень тревожная.
Она вздохнула. Это было похоже на правду.
– Мне страшно за дочь, – сказала она. – Она после родов совсем другая. А он… – махнула рукой. – Как будто не замечает.
– А вы замечаете, что он делает? – спросил батюшка.
Анна Петровна задумалась. Вспомнила, как на прошлой неделе он мыл посуду поздно вечером, когда думал, что никто не видит. Как в воскресенье гулял с коляской, хотя видно было – хочет просто лечь и спать.
– Делает… наверное, – сказала она неуверенно. – Но не так, как надо.
– А как надо? – спокойно спросил священник.
Анна Петровна хотела ответить сразу, но вдруг поняла, что не знает. В голове только: больше, чаще, внимательнее. Но что именно – сказать трудно.
– Я просто хочу, чтобы ей было легче, – сказала она.
– Вот это и говорите, – тихо сказал батюшка. – Только не ему, а себе.
Она посмотрела на него.
– В каком смысле?
– В таком, что сейчас вы боретесь не за дочь, а с её мужем. А бороться – значит быть напряжённой. От этого устают все. И вы, и они.
Анна Петровна молчала долго. Потом спросила:
– И что же мне делать? Притворяться, что всё хорошо?
– Нет, – сказал он. – Просто делать то, что помогает. Не слова, а дела. И не против кого-то, а для кого-то.
По дороге домой она думала об этом. Вспоминала, как раньше, когда дочь была маленькой, не читала нотаций, а просто садилась рядом, если та плакала. Почему теперь всё иначе?
На следующий день она пришла к ним без предупреждения. Принесла суп. Дочь удивилась, зять смутился.
– Я ненадолго, – сказала Анна Петровна. – Просто помогу.
Посидела с детьми, пока дочь спала. Тихо ушла, не сказав ни слова о том, как им тяжело и как надо жить.
Через неделю пришла снова. И ещё через неделю.
Она всё ещё видела, что зять не идеален. Но стала замечать и другое: как он осторожно берёт младшего на руки, как вечером укрывает дочь пледом, думая, что никто не смотрит.
Однажды не выдержала и сказала ему на кухне:
– Тебе трудно сейчас?
Он удивился, будто этого вопроса никто никогда не задавал.
– Трудно, – ответил после паузы. – Очень.
И больше ничего. Но после этого между ними исчезло что-то острое, что стояло в воздухе.
Анна Петровна поняла: она ждала от него одного – чтобы он стал другим. А нужно было начать с себя.
Она перестала обсуждать его с дочерью. Когда та жаловалась, больше не говорила: я же тебе говорила. Просто слушала. Иногда брала детей, чтобы дочь отдохнула. Иногда звонила зятю и спрашивала, как дела. Это давалось нелегко. Гораздо легче было сердиться.
Но постепенно в доме стало тише. Не лучше, не идеальнее – тише. Без вечного напряжения.
Однажды дочь сказала:
– Мам, спасибо, что ты теперь с нами, а не против нас.
Анна Петровна долго думала над этими словами.
Она поняла простую вещь: примирение – это не когда кто-то признаёт вину. Это когда кто-то первым перестаёт воевать.
Она всё ещё хотела, чтобы зять был внимательнее. Это желание никуда не ушло.
Но рядом с ним жило другое, более важное: чтобы в семье было спокойно.
И каждый раз, когда поднималось старое – возмущение, обида, желание сказать резкое, – она спрашивала себя:
Хочу ли я быть правой или хочу, чтобы им было легче?
Ответ почти всегда подсказывал, что делать дальше.