Прошел Семён, опустив голову, мимо дома. Зашел в баню, сел на полок, свесил голову ниже плеч, охватил голову большими рабочими руками и заплакал. Как же так получилось? Почему именно с ним? Никто не ответит, да и сам он ответа не найдет. Горечь душит и слезы горючие сердце жгут.
В это время мать его, старушка в платочке, сидела на лавке возле окна и на улицу смотрела. Сноха Мария с ужином управилась и теперь накрывала стол к ужину. Скоро муж с работы придет, станут ужинать.
— Маша, поди сюда. Что-то Семён смурной пришел, да сразу в баню подался. Думала, может, затопить хочет иль воды натаскать, ан нет. И с водой не видать, да и дымок от растопки не идет. Пошла бы глянула, что ли.
Накинула Маша платок на плечи, выбежала с крыльца и пошла к бане. Зашла — и сердце остановилось. Никогда мужа таким не видела. Показалось, что постарел он лет на десять.
— Ты что, родной мой, что случилось-то? Здоров ли ты?
Обхватил голову руками, раскачивается, мычит, стиснув зубы, а из груди вой рвется.
— Что же я натворил, Машенька, век мне от этого греха не отмыться, даже страшно. И что же теперь делать-то? Как быть? Как поступить по совести?
Маша испугалась: — Да что же случилось? Говори уже, пугаешь меня, вон руки трясутся от страха. Там мамка уже переживает, к ужину ждет, Алёнка все глазенки проглядела, папку дожидаясь. А ты тут вон как горюешь, говори, что стряслось-то?
— Позвонили мне утром, Маринка в больнице умирает, позвала меня напоследок. Ну, я в обед и пошел к ней. Шел, думал, она прощенья просить будет, и я прощу ее, раз такая беда приключилась.
Молодые мы были, в городе я ее встретил, то ли влюбился, то ли пожалел. А только забрал ее и привез в дом к себе, женился. Да только неласковая она была, вечно из-подлобья смотрела, как зверек какой. Родных у нее не было. Как так получилось, не знаю. Да и она сама не знала, наверное. Полтора года прошло, родился у нас Алешка, вылитый дед, крепкий, ладный. Мать с ним тетешкалась, с рук не спускала. И все она делала как-то, как через силу. Мать к ней и так и эдак.
Где поворчит, а где и погладит, пожалеет, сама сделает. Все говорила: молодая, мол, всему научится, дай время. А тут мне работу предложили на два года, уехал я со спокойной душой. Письма редко писали, о любви ни слова не сказано. А тут вдруг написала, что сына родила, Митькой назвала. Как ни посчитаю, все получалось, что не от меня. Бросил все, домой приехал и велел ей уезжать с глаз долой. Она что-то сказать пыталась, да куда там, гордый, не простил. А куда уезжать-то? Некуда.
Бабка Нина на другом конце деревни жила, забрала ее с пацанами. Так и стали жить. Углем, дровами я помогал, потом газ помог провести. Еще и гордился своим непрощением. Своему-то всё покупал: и одежду, и игрушки, и подарки. А про второго и слышать не хотел. Да и Маринка больше ничего не говорила, молча помощь принимала и всё. Хотел я Алешку забрать, а он как вцепился в Митьку, братик, орет дурниной.
Оставил я их в покое. А они, как хвостики, один за другим держаться. Братья. А потом я тебя встретил, ты любовью и лаской согрела, женой доброй стала, Аленку мне родила. Я вроде и успокоился. Там сын, тут дочка. Да мало ли сейчас таких семей. Пацаны подросли, Алешка ко мне и не тянется, всё с братом своим. Иногда стыдно было, что подарки одному покупаю. Алешка, конечно, что себе возьмет, а что брату отдаст. Тут уж я не спорил. К школе всё сыну купил. А как жалел, что на рыбалку с сыном не могу сходить, ни мужской работе учить, ни на велосипеде ездить, как другие отцы, учить.
— Да полно, Семён, уж я-то знаю, каков ты отец. И как думаешь о нем, и заботишься. Всё самое лучшее ему покупал, не за что стыдиться, успокойся.
— Не понимаешь ты, я сегодня к Маринке с прощением шел, а она…
— А что она?
— А она МЕНЯ ПРОСТИЛА! Зашел я в палату, лежит, как ребенок, маленькая, в платочке, худая совсем. Одни глаза, и те почти пустые. И говорит: «Простила я тебя, Семен, давно, видно, так суждено мне, я бы и дальше ничего не сказала, да только мало мне осталось. Не хочу, чтобы сыновей наших в приют забрали. Они оба твои, никого у меня, кроме тебя, и не было, переходила я месяц, редко, но так бывает. Хочешь, вон проверь, сейчас это можно. Не оставь их». И отвернулась.
Как жизнь-то меня за гордыню наказала. Ведь ни разу даже не подумал, что Митька тоже мой сын. Она-то меня простила, а как мне себя простить? Как дальше с этим жить? Совесть-то заживо съест. Не додал, обошел и подарками, и любовью. Сердце рвется, а не исправить ничего уж.
Маша помолчала и говорит: «А что теперь поделаешь? Забирай сыновей и всю оставшуюся жизнь будь им отцом, а я попробую лаской отогреть. Может, и простит жизнь. Дети-то они отходчивые».