Сказала напоследок, что думала, и ушла с дочкиного дня рождения
Фарш для котлет был свино-говяжий. Крутила я его сама, хлеб вымачивала в молоке, все как обычно. Но с солью в этот раз ошиблась, и котлеты получились совершенно безвкусными, несолеными.
Николай, мой недавно ушедший муж, такой моей оплошности не пропустил бы. Он садился за стол, долго двигал вилкой котлету, потом тяжело, со свистом втягивал воздух через нос. Уголки его губ ползли вниз. Он отодвигал тарелку и начинал негромко, без единой паузы, выговаривать мне, что хорошая хозяйка пробует все сырым, что я опять думаю о чем угодно, только не о доме…
А Павел ел. Он аккуратно отрезал кусочек за кусочком, тщательно пережевывал и ни разу не поморщился. Затылок у него чуть лысеющий, виски седые, ногти на руках короткие и чистые.
– Тонечка, а горчица у нас где живет? – поинтересовался он, промокая губы бумажной салфеткой.
– В дверце, Паша, где всегда. Сейчас достану.
– Сиди, сиди, я сам.
Он поднялся. Достал горчицу, намазал на хлеб и спокойно доел свою порцию. А я сидела, смотрела на крошки возле его тарелки, и у меня вдруг расслабились плечи. Ушла та привычная, каменная тяжесть в шее, с которой я жила последние годы.
Дочь давно объяснила мне правила игры. Мы стояли тогда с ней в примерочной торгового центра. Я робко потянулась к красному кардигану крупной вязки, а Алла забрала его у меня из рук, повесила на место и сняла с вешалки серый бесформенный джемпер.
– Мама, ну куда тебе этот кумач? Людей смешить? В твои годы надо носить то, что не привлекает внимания. Незаметность – твой лучший друг.
Кстати говоря, у нас с Аллой были особые отношения. Иногда мне казалось, что она так и не выросла. Ей ничего не стоило привезти ко мне стирать свое белье (потому что якобы некогда, а на самом деле неохота) или попросить меня приготовить или помочь с уборкой. Помощь заключалась в том, что я делала все, а она сидела на диване и вещала, какая прическа мне пойдет в моем возрасте.
А еще ей до устройства в крупную компанию и до переезда в свое жилье не было стыдно жить на мою пенсию… Ей на тот момент было почти тридцать.
Я, конечно же, купила серый джемпер. И носила его. Я привыкла быть фоном для ее жизни: помогала, давала денег, когда меня просили. Но сейчас, под мерное тиканье кухонных часов, глядя, как Павел моет за собой посуду и старается не брызгать на обои, я вдруг поняла, что правила созданы для того, чтобы их нарушать.
Алла приехала без звонка. Павел сидел на табуретке в коридоре. Он принес паяльник и канифоль, чтобы починить мой старый торшер с бахромой, у которого вечно отходила кнопка. Под ножки табуретки он подстелил старую газету, чтобы не поцарапать линолеум.
В квартире стоял дух жженой смолы и нагретого металла.
Алла шагнула через порог, и на светлом коврике осталось мокрое пятно. Она посмотрела на газету, потом на паяльник, потом на Павла в стареньком домашнем
свитере. Ее тяжелые пудровые духи перебили в коридоре всю канифоль.
Я, разумеется, давно представила их друг другу, но моя успешная дочь предпочитала делать вид, что его не существует.
– Здравствуйте, Алла, – Павел положил инструмент на газету, вытер руки о сухую тряпку и немного неловко поднялся.
Алла сжала губы и плотнее перехватила ремешок сумочки.
– Мама, мне нужно мое кашемировое пальто, – сообщила она, глядя поверх плеча Павла прямо на меня. – Я опаздываю. Завтра в обед жду тебя в кофейне на Садовой, нужно обсудить мой день рождения.
Она прошла прямо в сапогах по коридору к шкафу-купе, вытащила чехол с одеждой и молча вышла на лестничную клетку.
Павел сел обратно на табуретку. Взял паяльник.
– Олово остыло, – тихо проговорил он.
– Чай будешь? – уточнила я, не глядя на него.
– Буду. С лимоном, если остался.
Я пошла на кухню, поставила чайник и стояла над ним, пока вода не зашумела.
Алла сидела напротив меня в кофейне. Белая рубашка на ней была без единой складки, воротник стоял колом. Она барабанила ногтями с идеальным френчем по экрану телефона.
– В общем, ресторан я забронировала, – она отложила телефон. – Будет руководство из центрального офиса. Партнеры. Руслан позвал людей из министерства, ему сейчас нужны связи для тендера. Все должно быть идеально. Меню согласовано, рассадка тоже.
Русланом звали ее начальника. Он не был женат, и Алла имела на него виды. По ее словам, он тоже ею интересовался.
За соседний столик сели мужчина с густой седой бородой и женщина примерно моих лет в ярком шелковом платке. Они заказали эклеры. Мужчина что-то тихо сказал, женщина рассмеялась так искренне, запрокинув голову, что платок сполз с ее плеча. Мужчина осторожно, двумя пальцами, поправил ткань, вернул ее на место и задержал руку на плече своей спутницы дольше, чем нужно.
Я смотрела на этот платок. Потом на свои руки, лежащие на коленях. На вздувшиеся голубые венки. На обручальное кольцо, которое я зачем-то продолжала носить.
– Мама, ты слушаешь? – окликнула меня Алла. – Я говорю, приедешь на такси. Деньги я скину. И пожалуйста, давай без этого твоего… Этого мастера по ремонту торшеров.
Я перевела взгляд с соседнего столика на дочь.
– Кого ты имеешь в виду?
– Ты прекрасно поняла. Руслана и так передергивает от этой истории. Мам, ну цирк же. Ромео и Джульетта на пенсии. Мне перед ним будет неловко, если вы там начнете за ручки держаться или он вилку не в ту руку возьмет. Придешь одна.
Мне стало неловко уже сейчас. Я сжала ручку своей чашки. Фарфор был горячим, почти обжигающим, и я держала его, пока не стало по-настоящему больно.
– Павел придет со мной, – твердо проговорила я.
– В смысле? Я же русским языком объяснила формат мероприятия.
– Он придет со мной, Алла. Или мы не придем оба.
Она долго смотрела на меня. Нахмурилась, отчего на гладком лбу появилась тонкая морщинка.
– Ладно, – выплюнула она, застегивая сумку. – Но если он там что-нибудь выкинет или начнет про свои советские ГОСТы – пеняй на себя.
Она расплатилась за нас обеих, встала и ушла.
В банкетный зал мы поехали вместе с Павлом. Хрустальные люстры дробили свет на мелкие, режущие глаз осколки. Нас с Павлом посадили в самом конце длинного стола, прямо перед колонкой, из которой гудели басы ресторанного джаза.
Я надела красное платье.
Павел был в темном костюме, не новом, но чистом. Он сидел прямо, не сутулился, только изредка поправлял очки. Алла весь вечер блистала. Ее начальник Руслан сидел по правую руку от виновницы торжества, расставив локти, и громко рассказывал соседу о преимуществах немецких автомобилей. На нас за весь вечер никто не посмотрел ни разу.
Когда принесли горячее, начались тосты. Вставали коллеги, говорили много красивых заученных слов про покорение новых вершин и лидерские качества. Очередь дошла до меня.
Я поднялась. Взяла бокал с минеральной водой и откашлялась. Шум за столом стих не сразу, кто-то еще звенел вилками.
– Аллочка, – начала я. – Я помню, как ты в детстве…
– Ой, мама, ну началось! – Алла резко отставила свой бокал. – Давай только без этих твоих слезливых историй из голодных девяностых.
Она посмотрела на своего начальника, ища поддержки. Тот вежливо, одними губами, улыбнулся.
– У нас тут нормальный вечер, – продолжила дочь, повышая голос, чтобы слышали все. – Сядь, пожалуйста. Не позорь меня своей сединой и своим кавалером. Ты весь вечер сидишь с таким лицом, будто мы тебе тут все должны. Дайте им горячее уже, пусть люди поедят нормально, раз уж пришли.
Павел коснулся моего запястья и потянул меня вниз, на стул. Но я не села. Я высвободила руку. Дышать вдруг стало очень легко.
– Я сяду, Алла. Обязательно сяду, – проговорила я.
Все с любопытством посмотрели на меня.
– Ты во многом права, мы тебе не ровня. Только я вот о чем подумала, глядя на тебя. Тебе не стыдно было привозить мне свое грязное белье, потому что тебе было лень стирать, не стыдно было жить на мою пенсию все то время, когда ты искала себя. А сейчас тебе стыдно, что у меня седина, а рядом со мной сидит близкий мне человек.
Я поставила бокал на стол.
– Не смею больше смущать тебя своим присутствием. Ешьте ваше горячее. С днем рождения, дочь.
Я повернулась и взяла сумочку со спинки стула.
– Пойдем, Паша.
Павел встал, задвинул за собой стул, аккуратно положил свернутую салфетку на скатерть. Мы пошли к выходу.
Прошел месяц. Мы с Павлом расписались в районном ЗАГСе, а после церемонии пошли пить чай с пирожными в кулинарию на углу.
С дочерью мы с тех пор не общаемся. Она не простила мне ни тех слов, ни Павла. Ну и бог с ней.
Хотя иногда я жалею о том, что высказала ей свои претензии. Но неужели же мне следовало продолжить позволять унижать себя и Павла?