Тележка ехала мягко, колесо на этот раз не скрипело, и Глеб воспринял это как хороший знак. В корзине уже лежали два лимона, пучок кинзы и коробка с эклерами, которую он ухватил последним движением, будто выиграл её у судьбы. Вероника шла на полшага впереди и щёлкала пальцем по списку в телефоне. Суббота обещала быть отличной.
— Ещё оливки, — сказала она, не оборачиваясь. — И красный лук. Ты опять взял сладкое?
— Я взял стратегический запас радости, — отозвался Глеб. — Праздник без десерта — это собрание.
— Собрание с салатами.
— Собрание с салатами — это ещё хуже. Это уже заседание.
Она засмеялась и свернула к дальнему стеллажу, за консервы. Телефон в кармане Глеба завибрировал, он посмотрел на экран, и лицо у него сделалось ровным, как гладильная доска. «Раиса Петровна». Он выдохнул и принял вызов.
— Да, слушаю.
— Глебушка, ну поздравляю вас! — голос был сладкий, тягучий. — Твоя-то в начальницы вышла! Ты же сам мне позвонил, помнишь, в среду. Я аж прослезилась.
— Помню. Спасибо.
— А завтра суббота, — сказала она с нажимом.
Глеб перевёл взгляд на конец ряда, где Вероника изучала банку с фасолью, и незаметно понизил голос.
— Суббота. И что?
— Как что? Я в городе буду. Дела кое-какие. Могу заглянуть.
— Не надо заглядывать, — сказал он быстро. — Меня дома не будет. Я как раз уеду.
— Куда это?
— В город. Тоже в город. Мы с городом сегодня очень популярны.
— Ну ладно, ладно, не переживай, — пропела Раиса Петровна. — Не переживай ты так, сынок.
И — гудки.
Она положила трубку и посмотрела на сестру, сидевшую напротив. Подняла большой палец вверх, довольная, как кошка у пустой миски.
— Зря шифруется, — сказала она. — Дома будут. Никуда он не поедет. Стол накроют, гостей позовут, а нас, значит, за скобки.
Глеб сунул телефон в карман и постоял секунду, глядя на коробку с эклерами так, будто она задолжала ему денег. Вероника вернулась с фасолью и сразу всё увидела — у неё был талант читать его лицо, как афишу.
— Что случилось?
— Звонила Раиса. Говорит, завтра будет в городе. Может, зайдёт.
— И?
— И я сказал, что меня не будет.
— Не переживай, — Вероника положила банку в тележку и взяла его под руку. — Пошли на кассу, у нас ещё лёд не куплен.
Она умела не раздувать. Мачеху Глеба она запомнила крепко и с первой встречи — женщину, которая появилась в его жизни, когда мальчику было девять и в доме ещё пахло больницей. Потом родились две девочки, и старший брат превратился в мебель, о которую удобно вытирать настроение. Он уехал сразу, как только смог собрать сумку.
— Артёма набери, — напомнила Вероника у кассы. — А то он у нас теперь влюблённый, время не чувствует.
Глеб набрал.
— Артём, завтра в двенадцать. Не в час, не в полвторого. В двенадцать.
— Да помню я! — раздалось в трубке. — Мы с Дашей уже подарок купили, Соня помогала выбирать. Полина рисунок нарисовала, между прочим, с тортом и шариками.
— Передай Полине, что она принята в оргкомитет, — усмехнулся Глеб.
Артём женился недавно, привёл в дом женщину с дочкой и светился так, что Глеб иногда ловил себя на белой зависти. Ему нравилось это видеть — значит, у людей бывает.
Повышение к Веронике пришло само, без интриг. В среду её позвали и сказали: отдел твой. Прежнего руководителя увели деликатно, перевели в другой офис, где завал стоял выше человеческого роста, и он через несколько дней сам написал заявление. Коллеги удивлялись скорости, кто-то поджимал губы, но начальство верило, а Вероника не собиралась подводить.
— Отметим по-маленькому, — сказала она вечером. — Только свои. Человек десять.
— Десять — это по-маленькому?
— Десять — это по-любимому.
Суббота началась спокойно. В начале одиннадцатого позвонила Раиса Петровна и поздравила Веронику — тепло, длинно, с обязательным «умница, я всегда знала». Вероника поблагодарила, положила трубку и подумала, что это лучшее, что могла придумать эта женщина. Всё, поздравила. Тема закрыта.
К двенадцати пришла Соня с мужем Пашей и вручила коробку, в которой обнаружился огромный игрушечный микрофон и корона из фольги.
— Начальнику отдела положено, — торжественно сказала Соня. — Микрофон — чтобы всех перекричать, корона — чтобы никто не спорил.
— Корона мне мала, — заявила Вероника, примеряя. — Придётся расти.
Следом ввалились Артём с Дашей, потом подруга Алиса с бутылкой чего-то игристого. Ждали ещё Романа с женой — Вероника когда-то работала с ним и относилась к нему как к брату по оружию.
Стол был почти накрыт. Глеб выносил тарелки, Вероника ушла переодеваться — платье висело в спальне со вчерашнего дня и требовало торжественного выхода.
Звонок в дверь.
— Артём, открой, это Ромка, — крикнул Глеб, воюя с пробкой.
Артём ушёл в прихожую. Вернулся через минуту. Глаза круглые, как розетки под варенье.
Глеб понял всё без слов. Поставил бутылку и пошёл в гостиную.
Раиса Петровна уже сидела за столом, отодвинув стул с торца, — не с краю, а именно в центре композиции. Пальто она бросила на кресло. Двух её дочерей пока не было, но Глеб знал: они не ходят по одной. Они ходят фронтом, с мужьями.
— Здравствуй, сынок, — сказала она громко. — Твоя жена нас не позвала? Странная она стала. Гордая, видать, теперь. Начальница.
В спальне Вероника замерла с застёжкой в руке. Голос был слышен отчётливо.
Открытых войн между ними не случалось. Случались булавки. Раиса Петровна умела испортить любой праздник одной фразой, брошенной как бы в воздух.
Главный узел был старый и тугой. Когда умер отец Глеба, выяснилось, что половина квартиры оформлена на сына. Раиса Петровна почти год требовала, чтобы он «по-человечески» отказался, в знак благодарности за детство. Глеба поддержала тётка по родной матери, и он свою долю отстоял. Квартиру продали, деньги ушли в первый взнос, потом родители Вероники добавили — и через год после свадьбы ипотеки не стало, а трёшка осталась. Раиса Петровна доживала в однушке, дочери разъехались, но приезжали к ней стаями.
Вероника застыла у зеркала. Выходить она не собиралась. Это был не её бой.
Глеб коротко кивнул Артёму. Тот понял без слов, ушёл в прихожую и повернул замок — чтобы никакие новые гости не материализовались.
Раиса Петровна тем временем потянулась к тарелке.
— Ну что вы все стоите? Садитесь, я не кусаюсь.
Глеб перегнулся через стол и вынул тарелку у неё из рук.
— Раиса Петровна. Уходите. Пожалуйста.
— Ты в своём уме?! — она задохнулась. — Это невежливо! Я пришла поздравить!
— Где подарок?
— Что?!
— Подарок, — повторил Глеб спокойно. — Поздравляющие обычно приходят с чем-то, кроме претензий. Я не увидел даже открытки.
— Да как у тебя язык поворачивается! Я тебя вырастила!
— Вы меня пережили, — сказал он. — Это разные виды спорта.
Гости отодвинулись к стене, как зрители в первом ряду, на который может попасть.
— Пусть твоя жена сама это скажет! — взвизгнула Раиса Петровна. — Праздник её! Я хочу услышать от неё! Пусть выйдет и посмотрит мне в глаза!
— Я её муж. Я говорю: уходите. Считайте, что это озвучено официально, с трибуны и под запись.
— Не уйду! — она схватила салатницу и придвинула к себе. — Наглец! Я мать!
— Вы уже поздравили её по телефону в одиннадцать, — сказал Глеб. — Это было красиво. Могли бы на этом остановиться и остаться в истории приличным человеком. Но вам, видимо, дороже финал с фейерверком.
— Какой фейерверк?! Ты соображаешь, что несёшь?! Мы родня! Я имею полное право сидеть за этим столом! Эта квартира вообще на моей крови стоит!
— Крови я не помню, — Глеб взял со стола бутылку. — Помню заявления и уговоры отказаться от доли. Помню, как вы объясняли мне, что благодарность измеряется квадратными метрами. Красивая арифметика, но я её так и не выучил.
Он налил красное вино в бокал. Медленно, ровно.
Раиса Петровна расцвела. Сдался. Наливает. Значит, сейчас будут просить прощения и усаживать по-хорошему. Она глянула на часы — девочки должны подойти с минуты на минуту.
— Вот, — сказала она удовлетворённо. — Давно бы так. Сядешь рядом, поговорим.
Звонок в дверь.
Артём не двинулся. Потом стук — настойчивый, костяшками.
— Открой! — приказала Раиса Петровна Глебу. — Это девочки!
Вместо этого Глеб плеснул вином ей в лицо. И тут же налил новый бокал.
Она отшатнулась, стул проехал по полу. Блузка на груди мгновенно стала бордовой и мокрой, по подбородку побежали капли, волосы прилипли ко лбу. Раиса Петровна отбежала спиной к стене и открывала рот, не находя ни одного из тысячи заготовленных слов.
— Вы поздравили мою жену, — сказал Глеб. — Теперь на выход.
Тишина стояла густая. Даша прижала ладонь ко рту. Алиса тихо хихикнула и сама испугалась. Паша уже держал телефон камерой вперёд.
— Ты… ты… — прошипела Раиса Петровна, и взгляд её метнулся к столу — к салатам, к скатерти, к длинному краю, за который так удобно рвануть.
— Даже не думайте, — предупредил Глеб очень мягко. — Если что-то случится с этим столом, вы выйдете отсюда в нижнем белье. И я не шучу, а описываю технологический процесс.
Она замерла. Ей стало не до скатерти. На неё смотрели восемь пар глаз, кто-то снимал, кто-то улыбался, и это было хуже любого урона имуществу.
— Вы ещё все пожалеете! — крикнула она сорвавшимся голосом и, спотыкаясь о собственное пальто, схватила его в охапку.
Дверь она рванула сама, изнутри, и чуть не сбила с ног обеих дочерей, стоявших на площадке с мужьями.
— Мама?! — Ирина увидела мокрое бордовое пятно и красное лицо матери и заорала в квартиру: — Глеб, ты что творишь, урод?!
Глеб всё ещё держал полный бокал. Дуга получилась короткой и точной. Ирина захлебнулась криком, вино стекало у неё по щеке на воротник.
Светлана взвизгнула так, что на этаже отозвался домофон, развернулась и бросилась к лестнице, снеся плечом собственного мужа. Тот, человек основательный, упал на четвереньки, брюки сзади разошлись с отчётливым треском, и на площадке торжественно засияли голубые трусы.
— Толик, вставай, — устало сказал кто-то.
Через минуту всё стихло. И почти сразу — звонок в дверь.
Глеб открыл сам. На пороге стояли Роман с женой Кристиной, оба слегка запыхавшиеся.
— Слушай, — сказал Роман, — мы у подъезда наблюдали забег. Женщина в вине, вторая в вине, мужчина с обзорной панелью сзади. Ты имеешь к этому отношение?
— Косвенное, — ответил Глеб. — Я всего лишь разливал.
Кто-то из гостей не выдержал и захохотал в голос.
Глеб прошёл в спальню. Вероника уже была одета — тёмно-зелёное платье, серьги, помада. Он обнял её и поцеловал.
— Стол цел, — сказал он.
— А ты?
— Я в порядке. Кстати, вино кончилось быстрее, чем планировалось.
Она не спросила ничего больше. Вышла в гостиную, улыбнулась гостям и повела рукой:
— Прошу к столу! У нас, кажется, был повод. 🥂
По комнате прошёл общий выдох облегчения.
Вечер получился шумным и лёгким. Соня трижды пыталась вручить корону, Артём произносил тост про то, что у него теперь самая красивая жена и самая талантливая двоюродная невестка, Полина сидела на подушке и охраняла эклеры как государственное имущество. Алиса рассказала историю, после которой Роман смеялся так, что просил паузу.
— За тебя, — сказал Глеб, поднимая бокал. — Ты никогда никого не терпела молча и никогда никого не унижала. Это редкая комбинация.
— За нас, — поправила Вероника. — Я, между прочим, слышала всё из спальни. Каждое слово.
— И как тебе постановка?
— Мне понравился финал. Немного мокровато, но убедительно. 😄
Поздно вечером, когда последняя тарелка была вымыта и в квартире осталась только приглушённая лампа над столом, Вероника прижалась к мужу и прошептала:
— Ты мой герой.
— Я твой сомелье, — ответил Глеб.
В это же время в однушке на другом конце города Раиса Петровна сидела в халате, с полотенцем на плечах, и тыкала пальцем в экран. Сообщения складывались одно за другим — длинные, злые, с восклицательными знаками через каждое слово. Она нажимала «отправить», и рядом с каждым появлялся серый кружок с крестиком. Номер был заблокирован.
Она набирала снова. Крестик. Снова. Крестик.
Злость поднималась и не находила выхода. У него трёшка, а у неё эта коробка с окном во двор. У девочек мужья, каких нашли, и одна теперь не разговаривает со второй из-за брюк на площадке. А у той, у Вероники, — и работа, и дом, и муж, который наливает вино не так, как принято.
Виноваты были все. Абсолютно все, до последнего человека.
А в трёшке Глеб налил себе кофе, сел рядом с женой и вытянул ноги. Разговаривать не хотелось. Было тихо, и эта тишина никому ничего не была должна.