— Роман, ты же понимаешь, что придётся позвать её маму? — Антонина Павловна даже не посмотрела на Анну, когда говорила это. Обращалась к сыну, будто невесты за столом не было.
— Мам, ну конечно, — Роман взял вилку, начал ковырять салат.
— Хотя я бы предпочла без этого обойтись. Ну что она там увидит, в Кинешме своей? Небось горячей воды нет половину недели.
Анна сжала ладони под столом. Хотела сказать что-то, но в горле встал комок.
— Анечка, ты не обижайся, — Антонина Павловна наконец повернулась к ней. — Я просто хочу всё организовать правильно. Твоя мама наверняка женщина простая. Мы закажем ей такси от аэропорта, оплатим гостиницу заранее. Пусть приедет за два дня, освоится. Помоется как следует.
— Мама моется каждый день, — тихо сказала Анна.
— Ну да, ну да. Я не сомневаюсь. Просто у вас там, в провинции, знаешь… Вода не всегда чистая. Вот приедет, искупается здесь, в нормальных условиях. И на свадьбе будет во всеоружии.
Роман молчал. Резал помидор на мелкие кусочки. Очень мелкие.
— А посадим мы её отдельно. С дальними родственниками. Тётя Зина там будет, дядя Вова. Они люди попроще, ей будет комфортнее. Не надо, чтобы твоя мама нервничала рядом с нашими партнёрами, правда?
— Антонина Павловна, моя мама…
— Тише, милая. Я всё понимаю. Ты хорошая девочка. Но давай говорить честно. Зови свою деревенскую мать, и мы сделаем всё, чтобы никто ничего не заметил. Это же в твоих интересах, правда?
Анна встала из-за стола. Ноги тряслись.
— Извините, мне нужно выйти.
Роман даже не поднял голову.
На улице Анна набрала номер. Мать ответила сразу.
— Мам, это я.
— Аня, что случилось?
— Ничего. Просто… Свекровь сказала, что ты должна приехать на свадьбу. Два дня назад. Чтобы помыться. Она так и сказала. При Романе.
Молчание. Потом глубокий вдох.
— Анечка, а он что?
— Ел салат.
Пауза стала ещё длиннее.
— Хорошо. Я приеду. Пришли мне адрес.
— Мам, ты правда хочешь? Она посадит тебя за дальний стол. Она скажет всем, что ты из деревни. Она будет… Мне стыдно, мам.
— Мне не стыдно, дочка. Приеду. И посмотрим, кому потом будет стыдно.
Свадьба проходила в загородном клубе. Белые навесы, дорожки из брусчатки, ледяные скульптуры. Гостей было больше ста. Анна не знала даже половины. Это были друзья Антонины Павловны, коллеги её мужа, какие-то деловые партнёры.
Надежда Степановна приехала за час до начала. Анна встретила её у парковки. Мама была в сером костюме. Простом, без украшений. Но лицо у неё было спокойное. Даже холодное.
— Мам, ты как?
— Нормально. Покажи, где тут у вас эта красота.
Антонина Павловна вышла навстречу с бокалом игристого. На лице улыбка, но глаза оценивающие.
— А, вот и гостья из Кинешмы! Как добрались? Самолёт, небось, впечатлил?
— Всё нормально. Спасибо за заботу, — Надежда Степановна говорила ровно.
— Ну что ж, хорошо. Проходите. Столик ваш там, в глубине. Рядом с техническим входом, извините, но места больше не было. Там будете с дальними родственниками, простыми людьми. Вам будет комфортно.
— Спасибо. Я постою пока. Свежий воздух.
Антонина Павловна пожала плечами и ушла встречать других гостей.
Анна взяла маму за руку.
— Прости. Прости меня за это всё.
— За что ты извиняешься, доченька? Это не ты придумала мне место у технического входа.
— Но я привела тебя сюда. Я согласилась на эту свадьбу.
Надежда Степановна посмотрела дочери в глаза.
— Аня, ты любишь Романа?
— Я… не знаю. Раньше любила. А сейчас… Сейчас я просто устала. От матери его. От того, что он молчит. От того, что я всё время чувствую себя виноватой.
— Тогда зачем ты здесь?
— Потому что я уже всем сказала. Потому что платье куплено. Потому что гости приехали.
— Это не причины, Аня. Это отговорки.
Банкет начался в шесть вечера. Анна сидела рядом с Романом за главным столом. Он улыбался гостям, чокался, говорил тосты. Будто всё нормально. Будто его мать час назад не унизила её маму при всех.
Антонина Павловна встала с микрофоном. Платье на ней блестело, в руке бокал. Лицо довольное.
— Дорогие гости! Я хочу сказать несколько слов о нашей невесте. Анечка — девочка хорошая, добрая. Работает медсестрой. Правда, семья у неё не ахти. Но мы её перевоспитаем, правда, Роман?
Зал засмеялся. Кто-то громко, кто-то неловко.
Роман улыбнулся. Кивнул. Взял бокал.
Анна почувствовала, как внутри что-то ломается.
— И вот сегодня, — продолжала Антонина Павловна, — с нами мама невесты. Надежда Степановна, где вы? А, вон там, у технического входа. Встаньте, пожалуйста!
Надежда Степановна встала. Медленно. Лицо спокойное.
— Я хочу, чтобы все посмотрели на эту женщину. Она живёт в Кинешме. Работает, на пенсии. Наверное, первый раз в жизни видит такой уровень. Надежда Степановна, вам у нас нравится?
Несколько человек засмеялись. Остальные молчали, глядя в тарелки.
— Очень нравится, — сказала Надежда Степановна. — Только хочу уточнить одну деталь.
— Какую? — Антонина Павловна улыбалась.
— Вы сейчас сказали, что я работаю на пенсии. Это неточность. Я владею текстильным комбинатом. Крупнейшим в области. Может, слышали — «Кинешемский комбинат». Мы поставляем ткани для всех госструктур региона.
Зал замер. Антонина Павловна моргнула.
— Что?
— Я сказала, что я не пенсионерка. Я предприниматель. После того, как мой муж ушёл из жизни, я восстановила комбинат, который разваливался. Вложила всё, что было. Три года работала по шестнадцать часов в сутки. Сейчас у меня триста сотрудников и контракты на два года вперёд.
Антонина Павловна попятилась.
— Но… но почему вы… почему вы молчали?
— Потому что не люблю хвастаться. В отличие от вас, Антонина Павловна. Вы весь вечер рассказываете про уровень, про связи, про деньги. А я просто работаю.
Георгий Викторович, муж Антонины Павловны, встал.
— Надежда Степановна, давайте без скандала…
— Без скандала? — Надежда Степановна шагнула вперёд. — Ваша жена только что унизила мою дочь перед сотней людей. Назвала её нищей. Меня — деревенщиной. При всех. А теперь просите без скандала?
— Это недоразумение…
— Нет, Георгий Викторович. Это не недоразумение. Это ваша семья. Вы считаете, что можете топтать людей, потому что у вас связи. Но знаете что? На прошлой неделе ваше ведомство просило моё предприятие заключить льготный контракт. Я отказала. Знаете почему?
Лицо Георгия Викторовича побелело.
— Потому что ваши люди намекали на откаты. Я записала все разговоры. Завтра передам их в прокуратуру. Не потому, что злая. А потому, что ваша жена решила, что унижение — это развлечение.
Зал молчал. Абсолютная тишина.
Надежда Степановна повернулась к дочери.
— Анечка, собирай вещи. Мы уезжаем.
Анна встала. Руки дрожали, но она встала.
— Аня, подожди, — Роман схватил её за руку. — Мама просто пошутила. Она не хотела…
— Отпусти меня.
— Но мы же… мы же поженились только что. Все гости здесь. Торт, подарки…
— Отпусти меня, Роман.
Он отпустил. Посмотрел на мать. Потом на отца. Потом снова на Анну.
— Я… я не знаю, что сказать.
— Вот именно. Ты никогда не знаешь. Ты молчал, когда твоя мать полгода унижала меня. Молчал, когда она говорила, что моя мама — деревенщина. Молчал сегодня, когда она устроила мне этот цирк. Ты всегда молчишь, Роман.
— Но я люблю тебя!
— Нет. Ты любишь тишину. Любишь, когда всё спокойно. А я больше не могу жить в этой тишине.
Надежда Степановна взяла дочь за руку.
— Пойдём, Аня.
Антонина Павловна попыталась остановить их у выхода.
— Надежда Степановна, давайте решим всё по-человечески. Я погорячилась. Простите меня.
— Вы извиняетесь не потому, что сожалеете. А потому, что поняли, с кем связались. Это разные вещи, Антонина Павловна.
— Но мы же можем договориться! Я больше не буду!
— Не будете при ком? При гостях? А наедине с Аней? Вы бы продолжали точить её, пока она не превратилась бы в тень. И ваш сын молчал бы дальше. Потому что так удобнее.
Надежда Степановна толкнула дверь.
— Знаете, что самое страшное? Не то, что вы меня унизили. А то, что вы делали это с моей дочерью шесть месяцев. И она терпела. Потому что любила вашего сына. А он даже не заметил. Вот это страшно.
В машине Анна плакала. Беззвучно, уткнувшись лицом в ладони.
Надежда Степановна вела машину молча. Не говорила, что всё будет хорошо. Не гладила по голове. Просто ехала.
Через двадцать минут Анна подняла голову.
— Мам, почему ты мне не говорила? Про бизнес. Про деньги.
— Потому что я хотела, чтобы ты выбрала жизнь не из-за денег. Видишь, что получается, когда люди живут деньгами? Вот Антонина Павловна. У неё есть всё. Дом, машины, связи. Но внутри пусто. И она заполняет эту пустоту тем, что унижает других. Мне не нужна была такая дочь.
— Но я терпела полгода. Полгода, мам. Она говорила, что я не умею одеваться. Что у меня дешёвая косметика. Что я позорю их семью своей зарплатой. А я молчала. Думала, что он меня защитит. Или хотя бы заметит, как мне больно.
— Он заметил. Просто ему было удобнее не замечать.
Анна вытерла лицо рукавом платья. Дорогого, белого, которое выбирала три месяца.
— Знаешь, что смешно? Я правда думала, что люблю его. А сегодня поняла — я просто боялась остаться одна. Боялась, что все скажут: вот, не смогла выйти замуж. Не сумела. И я цеплялась за него, за эту семью. Даже когда было невыносимо.
— Это нормально. Мы все боимся одиночества. Только одиночество лучше, чем жизнь с теми, кто тебя не видит.
Анна посмотрела в окно. За стеклом мелькали фонари, дома, остановки.
— А что теперь? Все же узнают. Все будут говорить, что я сбежала со своей свадьбы.
— Пусть говорят. Те, кто любит тебя, поймут. Остальные — не важны.
— А работа? Я же говорила всем, что выхожу замуж. Что уезжаю жить в другой город.
— Вернёшься. Скажешь, что передумала. Тебя же там ждут, правда?
Анна кивнула. В больнице её действительно ждали. Пациенты, коллеги. Люди, которым она была нужна не потому, что красиво одета или правильно говорит. А потому, что помогала.
— Мам, а ты правда передашь документы в прокуратуру?
— Да. Георгий Викторович три года берёт откаты. Я молчала, потому что не хотела вмешиваться. Но после того, что его жена сделала с тобой… Пусть отвечает.
— А Роман? Он ведь пострадает тоже.
Надежда Степановна притормозила на светофоре. Повернулась к дочери.
— Аня, он взрослый мужчина. Он видел, что делает его мать. Видел, как тебе больно. И молчал. Не защитил. Даже не попытался. Пусть теперь думает, как жить с этим.
Через неделю Анна вышла на работу. Коллеги не задавали вопросов. Просто обняли. Дали её любимое отделение. И она работала. Перевязки, капельницы, ночные дежурства. Руки уставали, ноги гудели. Но внутри было спокойно.
Роман звонил первые три дня. Писал длинные сообщения. Просил вернуться. Говорил, что мать его извиняется. Что отец уволился. Что семья разваливается. Что ему нужна Анина поддержка.
Она читала и удаляла. Не отвечала.
На четвёртый день он приехал в больницу. Ждал у входа два часа. Когда Анна вышла после смены, он подошёл.
— Мне нужно поговорить с тобой.
— Нам не о чем говорить, Роман.
— Но мы же… мы же любили друг друга.
Анна посмотрела на него. Он был в дорогой куртке. Причёсан. Выбрит. Красивый. Но пустой.
— Ты знаешь, что я поняла? Любовь — это не когда хорошо вместе. А когда плохо — и ты всё равно рядом. Когда защищаешь. Когда встаёшь между мной и теми, кто делает больно. Ты этого не сделал. Ни разу. Ты сидел и резал салат, пока твоя мать говорила гадости о моей маме. Ты улыбался гостям, когда она унижала меня при всех. Это не любовь, Роман. Это удобство.
— Но я боялся её обидеть! Она же моя мать!
— А я кто? Я была твоей невестой. Должна была стать женой. Но ты выбрал её. Выбрал тишину. Выбрал комфорт. И это твой выбор. Живи с ним.
Она развернулась и пошла к остановке. Он не пошёл следом.
Прошло три месяца. Антонина Павловна больше не звонила. Георгий Викторович попал под следствие. Роман уехал к родственникам в другой город. А Анна жила. Работала. Вечерами приезжала к матери. Пили чай на кухне. Говорили о жизни, о планах, о том, как странно всё сложилось.
— Знаешь, мам, я сейчас думаю — как я могла так долго терпеть?
— Потому что боялась потерять. Мы все так делаем. Держимся за то, что уже не наше. Только чтобы не признать, что ошиблись.
— Но ведь я и правда ошиблась. Полгода потратила на человека, который меня не видел.
— Не потратила. Ты получила урок. Теперь знаешь, на что смотреть. Если мужчина не защищает при своей матери — он не защитит нигде.
Анна кивнула. Допила чай. Посмотрела на мать.
— Спасибо тебе. За то, что приехала. За то, что вытащила меня. За то, что не дала мне утонуть в этом.
— Я твоя мать, Аня. Я всегда буду тебя вытаскивать. Даже когда ты будешь сопротивляться.
И Анна вдруг засмеялась. Впервые за три месяца — по-настоящему.
Потому что она поняла: иногда самая большая любовь — это не дать тебе остаться там, где ты разрушаешься. Даже если ты сама этого не видишь. Даже если тебе кажется, что ты не выживешь без этого человека. Даже если страшно уходить.
И она ушла. Не потому, что сильная. А потому, что рядом была мать, которая показала: достоинство дороже любой свадьбы. А правда больнее, но честнее любой лжи.