Виктор швырнул её сумку прямо на порог. Из неё высыпались таблетки — Марина работала медсестрой, всегда таскала запас с собой.
— Всё, — сказал он. — Собирайся и вали.
Она стояла в прихожей, ещё в чёрном платье с поминок, и не могла вдохнуть.
— Вить, подожди…
— Двенадцать лет, Марина. Двенадцать лет я ждал. Думал, твоя бабка хоть что-то оставит, чтобы мы из этой норы вылезли. А она что сделала? Твоему брату квартиру в центре отписала, семьдесят два метра. А тебе? Развалюху в захолустье, которую даже бомжи не захотят!
— Бабушка знала…
— Да что она знала?! — он ударил кулаком по стене, и со шкафа упала рамка с их свадебной фотографией. Стекло треснуло. — Она издевалась над тобой! Кирилл два раза за десять лет приезжал, а ты каждую субботу к ней мотаешься, ухаживаешь, полы моешь! Вот результат!
Марина нагнулась, подняла фотографию. На ней они оба улыбались. Двадцать четыре и двадцать шесть. Молодые. Глупые.
— Я подам на развод, — сказал Виктор тише. — Бесперспективная жена мне не нужна. Иди к своему наследству. Живи там.
Она взяла сумку и вышла. Дверь захлопнулась за спиной так резко, что больно ударило по ушам.
Утром она купила билет на автобус до Озерища. Подруга Вика пыталась отговорить:
— Да брось ты этот дом! Пусть мыши сожрут! Останешься у меня, найдём тебе съёмную комнату…
Но Марина помнила бабушкины слова, сказанные за месяц до её ухода: «Не спеши ни с чем, Мариночка. Всё не так, как кажется.»
Автобус тряс пять часов. За окном сменялись деревни, леса, поля. В Озерище её высадили у покосившегося столба с расписанием. Пахло травой и сыростью.
— Ковалёвой внучка? — окликнул её мужик в грязной куртке, вылезая из грузовика. — Михалычем зовут. К дому подвезу.
Она села в кабину. Он молчал, потом спросил:
— Клавдия Степановна… правда, что её больше нет?
— Правда.
Он перекрестился.
— Моему пацану жизнь спасла. Врачи руки опустили, а она выходила. Три недели с ним возилась. Не бери денег, внучка.
Дом стоял на краю деревни, последний перед лесом. Серый, обшарпанный, с провалившимся крыльцом. Марина толкнула калитку и прошла по заросшей тропинке. Ключ повернулся в замке с трудом.
Внутри пахло затхлостью и пылью. Марина прошла в комнату — на столе лежал слой грязи, на окнах висели старые занавески, серые от времени. Никакой магии. Обычная заброшенная изба.
Она села на лавку у окна и закрыла лица руками. Виктор прав. Бабушка оставила ей развалюху. А Кирилл получил квартиру, которую уже, наверное, оценил и прикидывает, как обойти запрет на продажу.
В дверь постучали.
— Ты Маринка? — на пороге стояла сухонькая старуха в платке. — Я Прасковья, через два дома живу. Ключи у меня были, но я не успела прибраться перед твоим приездом. Думала, завтра приедешь.
— Ничего, — Марина вытерла глаза. — Спасибо, что хоть присмотрели за домом.
— Клавдия просила. Она за месяц до ухода ко мне пришла, ключи отдала и говорит: «Марина моя приедет. Ты её встреть, Паша. Скажи ей — пусть не спешит. Пусть в чулан за печкой зайдёт. Там для неё.» Я спрашиваю: что там? А она только улыбается. Странная была твоя бабка. Но добрая.
Прасковья ушла, а Марина поднялась и пошла искать чулан. За печкой и правда была узкая дверца, почти незаметная. Толкнула — заело. Налегла плечом — дверь подалась.
Чулан был крошечный, без окон. Она включила фонарик на телефоне. На полке лежали банки с вареньем, мешок с чем-то, старые тряпки. Марина сдвинула банки — а за ними стояла жестяная коробка из-под печенья.
Открыла. Внутри лежали бумаги.
Документы. Свидетельство о праве собственности. Не на дом — на участок. Двенадцать гектаров. Марина перечитала три раза. Двенадцать гектаров земли, примыкающей к дому. Дальше — ещё бумага. Договор аренды от прошлого года. Фермерское хозяйство «Злак» арендует у Ковалёвой К.С. землю сроком на пятнадцать лет. Ежегодная плата… Марина зажмурилась. Сумма была больше, чем она зарабатывала за три года.
А ниже — письмо. Бабушкин почерк, знакомый до боли.
«Мариночка. Квартира — это ловушка. Кирилл её продаст или пропьёт, а жена его, Алевтина, уже юристов наняла, чтобы обойти запрет. Пусть. Им нужны быстрые деньги, а тебе я оставила долгие. Землю эту мой дед получил ещё до войны, она наша. Фермеры платят исправно, каждый год. Договор до конца будешь получать. Этого хватит на всё. Только не спеши продавать и не спеши уезжать. Дом тебя примет, если сама захочешь. А не захочешь — хоть продай, хоть сожги. Но землю береги.»
Марина сидела на полу в чулане и плакала. Не от радости — от того, что бабушка всё просчитала. Виктор выгнал её из-за денег, которые, как оказалось, были у неё всё это время. Только она не знала.
Прошла неделя. Марина прибралась в доме, вымыла полы, вставила новые стёкла. Прасковья приходила каждый день — то с молоком, то с хлебом. Рассказывала, как Клавдия лечила людей травами, как к ней полдеревни ходило.
— Ты на неё похожа, — сказала Прасковья однажды. — Тихая такая же. Только у неё внутри как железо было, а у тебя пока вата.
Марина усмехнулась. Вата. Точно.
На восьмой день позвонил Кирилл.
— Слушай, мне срочно бабки нужны, — голос у него был наглый, как всегда. — Алевтина хочет квартиру продать, но нотариус говорит — нельзя. Может, ты от своего наследства откажешься? Тогда условие снимется.
— Нет, — сказала Марина.
— Ты чего? Там же гниль одна! Тебе это зачем?
— Мне тут хорошо.
— Совсем крышу снесло? — он засмеялся. — Сиди в своей деревне, медсестричка. А мы тут с Алевтиной юриста найдём, обойдём этот запрет. У меня связи есть.
Он бросил трубку. Марина положила телефон и вернулась к уборке.
Через месяц приехал Виктор.
Марина увидела его из окна — он вылез из машины, огляделся, поправил куртку.
Она вышла на крыльцо. Он остановился у калитки и не двинулся дальше.
— Марина, мне нужно поговорить.
— Говори.
— Я… облажался. Прости. У меня тут дела накрылись, стройка прогорела, кредиты висят. А я слышал от Вики, что ты… что у тебя деньги пошли.
Марина скрестила руки на груди и молчала.
— Давай вернёмся? — он шагнул ближе. — Я понял, что был не прав. Мы можем всё начать заново. Я тебе помогу тут всё обустроить, дом отремонтируем, можно сюда переехать…
— Нет, — сказала она тихо.
— Что «нет»? — он нахмурился. — Марина, мы двенадцать лет вместе прожили! Я ошибся, ну бывает! Ты же не из злых!
— Я не злая, — она шагнула вперёд, и он невольно отступил. — Я просто больше не дура.
— То есть как?
— Ты выгнал меня, Виктор. В день поминок. Швырнул сумку на порог и сказал, что бесперспективная жена тебе не нужна. Это твои слова. Я их запомнила.
Он побледнел.
— Я был в эмоциях…
— А я была в чёрном платье, — она говорила спокойно, почти равнодушно. — Уезжай. И больше не приезжай.
— Ты пожалеешь! — он развернулся и пошёл к машине. — Ты там одна пропадешь в этой дыре!
Машина уехала, оставив после себя лишь клубы пыли. Прасковья, стоявшая у своего забора с вёдрами, кивнула одобрительно.
— Правильно сделала, Маринка. Таких нельзя обратно пускать.
Прошло полгода. Марина продала городскую квартиру, в которой они жили с Виктором — вещи его она отправила ему же на адрес. Развод оформили без скандалов. Деньги с аренды земли приходили исправно. Она отремонтировала крышу, поставила новые окна, провела воду в дом. Жила тихо, без спешки.
К ней и правда стали приходить люди — сначала Прасковья привела соседку с больными суставами. Марина заварила ей сбор по бабушкиным рецептам, которые нашла в старой тетради. Через две недели соседка вернулась — суставы почти не болели. Потом пришла другая, третья. Марина не брала денег — только то, что приносили сами. Кто яйца, кто молоко, кто овощи с огорода.
Однажды вечером зимой ей позвонил незнакомый номер.
— Марина? Это Алевтина, жена Кирилла.
— Слушаю.
— Мне нужна твоя помощь, — голос у Алевтины был странный, будто она сдерживала слёзы. — Кирилл… он продал квартиру. Через подставное лицо, юристы помогли обойти запрет. Получил деньги и… ушёл. К любовнице. Оказывается, у него интрижка год уже была. Он меня бросил, детей бросил, деньги все забрал. А квартира теперь чужая, нас выселяют. Мне некуда идти с детьми.
Марина молчала.
— Я знаю, я не имею права просить, — Алевтина всхлипнула. — Но ты же медсестра, ты добрая… Может, у тебя там есть какая-то комната? Я буду работать, платить, что хочешь делать буду…
— Нет, — сказала Марина. — Я тебе не помогу, Алевтина.
— Но…
— Ты смеялась надо мной на поминках. Помнишь? Хмыкала, когда нотариус зачитывал завещание. Ты назвала мой дом «халупой». Я запомнила. Иди к социальной службе. Там помогут.
Она положила трубку и вернулась к столу, где разбирала бабушкины тетради. Сердце билось ровно, без жалости и без злости. Просто пусто.
Весной приехала Вика из города. Села на кухне, огляделась:
— Ну ты даешь. Я думала, ты тут загибаешься, а у тебя как в журнале.
Марина поставила перед ней кружку с травяным настоем.
— Виктор, кстати, второй раз женился, — сказала Вика. — На какой-то риелторше. Она его уже достала, говорят. Требует, чтобы он больше зарабатывал. А у него кредиты висят, еле концы с концами сводит. Жалкий стал какой-то.
Марина кивнула. Ей было всё равно.
— А ты что, совсем тут осталась? — спросила Вика. — Не скучаешь?
— Нет, — Марина посмотрела в окно. За ним была её земля, её дом, её тишина. — Мне хорошо.
И это была правда. Впервые за тридцать семь лет она чувствовала, что живёт свою жизнь, а не чужую. Не тянет мужа, который смотрел на неё как на неудачное вложение. Не ждёт, когда кто-то оценит её труд. Просто живёт.
Вечером, когда Вика уехала, Марина вышла на крыльцо. Солнце садилось за лесом, воздух был чистый и прохладный. Рядом мурлыкал кот, которого она подобрала зимой.
Прасковья шла мимо с сумкой и помахала рукой:
— Маринка, завтра приедет женщина из райцентра. Говорит, врачи ей не помогают, а про тебя слышала. Примешь?
— Приму, — кивнула Марина.
Она зашла в дом и достала бабушкину тетрадь. Полистала, нашла нужный рецепт. Завтра заварит, поговорит, выслушает. Как бабушка когда-то.
А где-то в городе Виктор ругался с новой женой из-за денег, Кирилл прятался от коллекторов на съёмной квартире, а Алевтина устраивала детей в детский дом, потому что сама не справлялась.
Бабушка Клавдия всё знала. И Марина теперь понимала: наследство — это не вещи и не деньги. Это выбор, кем ты станешь, когда жизнь поставит тебя на колени. Можно остаться жертвой. А можно встать и уйти туда, где тебя ждут.
Она выбрала второе.