Тамара Ивановна впервые вошла в их съёмную однушку так, будто пришла принимать работу у нерадивых подчинённых. Провела пальцем по краю полки, посмотрела на палец, потом на Веру. Улыбка вышла кислая, как недозрелая слива.
— Ну что, живёте, — сказала она. — Обои чужие, диван чужой, посуда чужая. Красиво устроились.
— Зато совесть своя, — отозвалась Вера. — Она у нас в комплекте шла, без доплаты.
Артём засмеялся из коридора, и мать резко обернулась на сына. Взгляд у неё был короткий и злой, как щёлкнувшая мышеловка. Артём смех проглотил, но глаза остались весёлыми.
— Я вам сразу сказала, — Тамара Ивановна села на край дивана, не снимая пальто. — Расписались после института, ни кола ни двора. Ни жилья, ни денег, ни ума. Романтика на арендованном матрасе.
— Матрас, между нами, ортопедический, — заметила Вера. — Он один в этом доме держит спину.
Артём тогда предлагал ей другое. Первые месяцы пожить у матери, в той самой двушке, где старая машина под окнами доживала свой век ещё с тех времён, когда отец ушёл из семьи. Вера отказалась сразу, твёрдо, без обид и хлопанья дверьми.
— Артём, если мы сядем в её квартиру, мы там и просидим до пенсии, — сказала она. — Трудности — это не проклятие. Это тренажёр. Мышцы растут только там, где тяжело.
— Ты понимаешь, сколько сожрёт аренда?
— Понимаю. И поэтому мы оба будем расти быстрее, чем цена на эту аренду.
Он согласился со скрипом, будто подписывал невыгодный договор. А вот его мать была довольна до неприличия: невестка не будет топтаться по её паркету и открывать её холодильник. Она даже позвонила поздравить их с самостоятельностью, и в голосе звенело облегчение.
И вот теперь она сидела на чужом диване и объясняла им, как жить.
— Детей не заводите, — сказала она. — Слышишь, Вера? Не время. Даже не думай.
Вера поставила на стол вазу, которую держала в руках, и посмотрела на свекровь спокойно.
— Прямо по пунктам. А аргументы будут или это как прогноз погоды — без объяснений?
— Аргументы? — Тамара Ивановна вскинулась. — А кто помогать будет? Кто? Я? На чью шею вы сядете? Пелёнки, коляски, врачи! Вы себя-то содержите с трудом!
— Вы удивитесь, но у ребёнка обычно есть отец и мать. Бабушка — приятное дополнение, а не несущая стена.
— Умная какая!
— Стараюсь. Это не наследственное, это приобретённое.
Артём шагнул в комнату.
— Мам, хватит. Мы сами решим, когда и что.
— А ты вообще думай своей головой! — оборвала она его так, что он замолчал на полуслове. — Ты уже один раз подумал — женился. Хватит подвигов.
Про его сестру Вера узнала позже. Юля была замужем десять лет, тянула ипотеку, детей не было. Артём как-то обмолвился: мать давила, требовала сначала встать на ноги, а потом уже плодиться.
— Погоди, — не поняла тогда Вера. — У Юли есть муж, есть своя квартира. Причём тут твоя мать вообще?
— Вера, не суй нос в чужую жизнь. Пусть сами разбираются.
— Я не сую. Я просто отмечаю, что чужой нос там уже давно живёт и прописан.
Артём в те дни осваивал новый станок — машину, у которой пульт был сложнее самолётного. Он больше писал программы, чем стоял у железа, и платили за это хорошо. Вера сидела над техническими текстами: там нельзя красиво соврать, там за одну неточную формулировку кто-то потом соберёт узел неправильно.
Оклад у неё был скромный, но стабильный, как метроном. И они действительно вылезали в плюс. Медленно, по чуть-чуть, обгрызая аренду с краёв.
А потом Вера вернулась домой и остановилась в прихожей с растерянным лицом.
— Что, снова сложный текст? — спросил Артём.
— Нет. Я беременна.
Он застыл. Секунду, две, три. Потом обнял её, поцеловал в висок, сказал что-то восторженное и сбивчивое, а когда Вера ушла умыться, сел и опустил голову.
Прощай, Париж. Прощай, Египет, о котором они говорили полгода. Плюс есть, но плюс тонкий, как лезвие. Аренда ест, ребёнок будет есть больше, юность закончилась сегодня, около семи вечера.
Вера видела его сквозь щель в двери и понимала всё без слов.
Родителям она позвонила на следующий день, а через час они уже сидели в комнате. Лариса Петровна ахала и трогала дочь за руки, Олег Сергеевич услышал слово беременна и заулыбался так, что стало ясно: он ждал этого лет пять.
— Внуки, — сказал он и потёр ладони. — Я, между нами, уже начал подозревать, что вы решили жить для себя до седых волос.
— Пап.
— Молчу. Радуюсь молча.
— А жить-то как? — тихо спросила Лариса Петровна. — Вера, вы на съёме. Всё ляжет на Артёма. Ты молодая, тебе тяжело будет.
— Мам, мне и так тяжело. Просто теперь тяжело со смыслом.
Артём матери решился сказать через две недели. Позвонил, произнёс новость ровным голосом, услышал в трубке тишину, а потом короткое: Я тебе перезвоню. Не перезвонила.
Вечером она стояла на пороге их квартиры. Артёма дома не было.
— Ты в своём уме?! — свекровь кричала на невестку с порога, не разуваясь и не здороваясь. — Ни денег, ни работы. Никаких родов!
— Работа есть, — сказала Вера. — Просто она не гремит, поэтому вы её не слышите.
— Копейки твои! Ты на них памперсы неделю купишь! — Тамара Ивановна прошла в комнату, руки трясло. — У тебя ни копейки за душой, ты только начала, и уже брюхо! Что ты с ним делать будешь? Кормить чем? Мечтами?
— Знаете, у людей это как-то получалось последние тысячи лет. Даже без вашего одобрения.
— Не язви мне! — голос сорвался на визг. — Иди и решай вопрос! Слышишь? Пока срок маленький — иди и делай аборт! Потом спасибо скажешь!
Вера отступила на шаг. Не от страха — от изумления, что такие слова вообще произносят вслух.
— Повторите. Я хочу запомнить формулировку, чтобы потом не сказали, что я придумала.
— Повторю! Аборт! Вам ребёнок сейчас — камень на шею. И мне камень! Я вам нянькой не пойду, я не для этого сына растила!
— Никто вас и не звал. Вы сами пришли, без приглашения и без такта. Даже не переобувшись.
— Наглая!
— Экономная. Экономлю время на реверансах.
Свекровь дёрнула на себе шарф, будто он мешал дышать, и вышла, грохнув входной дверью так, что задребезжало стекло в двери балконной.
Артём вернулся и увидел жену на диване с красными глазами. Слушал молча, только желваки ходили. Потом взял телефон и набрал номер.
— Мам. Я всё знаю. Ты сегодня сказала моей жене избавиться от моего ребёнка.
— Я сказала правду! — донеслось из трубки так громко, что Вера слышала каждое слово. — Кто-то должен был!
— Правду о том, как распоряжаться чужой жизнью? — голос Артёма был ровный и страшноватый в своей ровности. — Тогда слушай мою правду. Ребёнок будет. Жена у меня одна, и это Вера. Денег твоих мне не надо — ни рубля, ни на памперсы, ни на памятник моим нервам. И к нам ты больше не приходишь. Ни с разрешения, ни без.
— Ты как со мной разговариваешь?!
— Уважительно. Заметь, я даже голос не поднял. Просто расставил границы там, где ты их снесла бульдозером.
Она задохнулась и бросила трубку. Через двадцать минут позвонила Юля.
— Артём, ты с ума сошёл? Какой вам ребёнок? — заговорила сестра быстро, заученно. — Это же повесится на мать! Она одна, у неё двушка и рухлядь под окном!
— Юля, стоп, — сказал он. — Ты сейчас говоришь не своим голосом. Это её голос, только тембр выше.
— Я говорю разумные вещи!
— Ты десять лет говоришь разумные вещи. Ты послушала её — и у тебя ипотека, порядок в квартире и муж, который последние два года смотрит мимо тебя. Ещё год такой разумности — и он уйдёт. Просто по календарю.
— Не смей!
— Смею. Потому что ты позвонила лезть в мою жизнь, а свою вести боишься, — Артём выдохнул. — И запомни: моей жене ты по этому вопросу не звонишь. Никогда. Ни намёка, ни вздоха.
Он положил телефон. Вера смотрела на него так, что ему стало неловко.
— Ты чего?
— Ничего. Просто впервые вижу, как человек одной рукой держит трубку, а другой — оборону.
Через день вечером пришли её родители. Олег Сергеевич сел, положил на стол папку — Вера успела подумать, что это документы на машину.
— Мы дом продали, — сказал он просто. — Бабушкин, деревенский. Плюс поскребли по всем углам. Три миллиона.
— Пап…
— Молчи. Деньги ваши. Оформим у нотариуса дарением, на тебя, чтобы потом ни у кого язык не повернулся. Покупайте жильё.
Вера закрыла лицо руками и засмеялась, и в этом смехе было больше слёз, чем веселья. Артём встал, пожал руку Олегу Сергеевичу, и получилось у него хрипло:
— Я вам этого не забуду. Никогда.
— Не забывай лучше её, — кивнул тот на дочь. — Мы-то обойдёмся.
— Хватит на однушку, — считала вслух Лариса Петровна. — Скромно, но своё.
— Двушку, — сказал Артём. — Возьмём двушку, разницу закроем ипотекой. Ребёнку нужна своя комната, а не угол за шкафом. Я вытяну, у меня растёт по деньгам, и станок мой не в каждом дворе стоит.
— Ипотека — это надолго, — осторожно сказала Лариса Петровна.
— Комната ребёнку — тоже надолго.
Матери он не сказал ни слова. Ни про деньги, ни про ипотеку, ни про адрес. Но мир тесен: Тамара Ивановна случайно столкнулась с Ларисой Петровной, начала с ядовитого сочувствия и через минуту узнала всё сама.
Она приехала к ним в тот вечер, когда Вера складывала вещи по пакетам и подписывала их маркером. Артём открыл дверь и остался стоять в проёме, загораживая коридор плечом.
— Пусти, — сказала мать. — Я хочу посмотреть в глаза этой… этой.
— Дальше коридора ты не пройдёшь.
— Ты в кабалу залез! — она сорвалась на крик сразу, с первой ступени. — Ипотека! На двадцать лет! С беременной женой! Ты понимаешь, что ты сделал?!
— Понимаю. Купил детскую комнату. Дорого, зато с окном.
— Идиот! Тебя эти люди обвели! Тёща с её мужиком три миллиона дали — так это чтобы вас на крючок посадить!
— Три миллиона — это не крючок, мам. Крючок — это когда предлагают жить у себя, а потом двадцать лет напоминают, кто здесь хозяин.
Вера в комнате не вмешивалась. Складывала свитера, заклеивала скотчем, писала на пакете постель. Слышала каждое слово и молчала — не из страха, а потому что муж справлялся сам.
— А она?! — свекровь ткнула рукой в сторону комнаты. — Молчит! Хитрая! Села тебе на шею и молчит!
— Она вещи собирает. В нашу квартиру. Знаешь, странная у неё посадка на шею — с пакетами в руках.
— Я тебе мать!
— Ты мне мать. И именно поэтому я скажу один раз: ты требовала убить моего ребёнка. Это не совет, не забота, не я по-доброму. Это приговор, который ты подписала себе сама. Внука у тебя не будет. Внучки не будет. Ты сама выбрала.
Она открыла было рот, но Артём поднял руку.
— И последнее. Ты называешь это заботой о деньгах. А это жадность, мам. Обыкновенная. Ты боишься, что придётся дать — время, силы, рубли. Поэтому дешевле, чтобы никто не рождался.
Тамара Ивановна отшатнулась, будто её толкнули.
— Да ты… да вы! — она искала слова и не находила. — Юля вот умная! Отказалась! Закроют ипотеку — тогда и подумают!
— Ага. В шестьдесят. Свежая мысль.
Она повернулась и пошла вниз по лестнице, громко, обиженно, вслух перечисляя виноватых: тёща с мужем, которые влезли со своими деньгами, сын, который слетел с катушек, и невестка, которая теперь сядет и не встанет. Голос долетал ещё с третьего этажа.
А в это самое время в её любимой, правильной, разумной дочери рушилось всё. Денис поставил сумку у двери и сказал коротко:
— Юля, я развожусь. Смысла нет. Мы десять лет ждали разрешения. Я больше ждать не хочу.
Артём закрыл дверь и щёлкнул замком. Прислонился к нему спиной, выдохнул. Вера подошла и обняла его так, что он охнул.
— Ты рыцарь, — сказала она. — Только без коня и в домашней футболке.
— Рыцарь с ипотекой. Новый жанр.
— Ты будешь лучшим папой на свете. Я это знаю, я тексты проверяю, у меня глаз на точность.
Он усмехнулся, положил ладонь на её почти плоский живот и подержал так — большой, тёплой, чуть дрожащей.
— Слушай сюда, мелкий, — сказал он вниз. — Комната у тебя будет с окном на юг. И родня будет — та, которая любит, а не та, которая считает.
— А если не мелкий, а мелкая?
— Тем более. Тогда я вообще ни одному человеку не позволю ей объяснять, когда ей жить.
Вера уткнулась ему в грудь и наконец заплакала — легко, без надрыва, как плачут, когда страшное уже позади.
— Мы справимся?
— Мы уже справляемся, — сказал Артём. — Просто пакеты ещё не все подписаны.