— Ты себя послушай, Артём! — голос Полины звенел так, что, казалось, даже чайные ложки на полке дрожали. — Мы с тобой о чём вообще спорим? О том, что я семь лет пахала, чтоб у нас был свой угол, а теперь должна всё переписать на тебя? Ты хоть сам не слышишь, как это звучит?
— Да не начинай ты опять, — отмахнулся Артём, устало садясь на край дивана. — Просто… так правильнее. Муж в семье должен быть хозяином, а не квартиросъёмщиком у жены. Что тут непонятного?
Полина громко выдохнула, отвернулась к окну. Октябрьский вечер уже стелил по стеклу холодную изморозь, и сквозь мутное отражение она видела — губы у неё побелели, глаза покраснели. Всё это было не просто ссора. Это был какой-то финал, которого она так боялась.
— Хозяином, значит… — тихо повторила она, почти шепотом. — А я, выходит, кто? Прислуга?
— Не перекручивай, Полин. Я же не против тебя, я за семью! — Артём повысил голос, но в нём слышалась больше растерянность, чем злость. — Мама просто сказала, что порядок в доме должен быть один. Что если всё оформлено на женщину — потом каша начинается. И ведь правда…
— Мама сказала… — Полина усмехнулась. — Всё мама сказала. Удивительно, как тебе тридцать один год, а мама всё решает. И где там ты сам?
Артём вскочил, прошёлся по комнате, остановился у стены, только что покрашенной в белый — ещё весной, когда они вместе катали валиком, смеялись, спорили, какой цвет выбрать. Тогда ей казалось, что счастье уже здесь, в каждом мазке. А теперь от тех воспоминаний стало тошно.
— Не начинай про маму, ладно? — Артём нахмурился. — Она меня родила, вырастила, одна! Ей виднее, как устроен мир.
— Ага, а я, значит, из космоса упала, ничего в жизни не понимаю? — Полина резко повернулась. — Слушай, Артём, может, тебе с ней и жить тогда?
Он бросил на неё взгляд — резкий, обиженный. И, не сказав ни слова, ушёл в спальню.
Полина осталась одна в гостиной, среди аккуратно подобранных занавесок, подушек, светильников. Всё, чего она добивалась все эти годы — уют, порядок, уверенность, — вдруг стало давить, как бетонные стены.
Она села за стол, обхватила голову руками и долго сидела молча. Только тикали часы на стене, отмеряя секунды крушения её уверенности.
Всю ночь Артём не возвращался в спальню. Спал на диване, демонстративно отвернувшись к стене. Утром, уходя на работу, только бросил:
— Вечером не жди, поеду к маме.
И всё. Без «пока», без взгляда, без хоть какой-то попытки примириться.
Полина проводила его взглядом, потом машинально налила кофе, но так и не выпила — горло не пропускало.
В голове всё перемешалось: любовь, усталость, злость, страх. Как будто вся их история — с первой встречи и до этой минуты — вдруг обнулилась.
В тот же вечер она пошла к Лене.
Подруга открыла дверь в халате, с полотенцем на голове.
— Господи, Полин, ты что, плакала? — ахнула она.
— Да нет, — отмахнулась Полина, но голос предательски дрогнул. — Просто… не знаю уже, что делать. Он будто не мой человек стал. Всё у него теперь мама да мама.
Лена молча подвинула ей кружку с чаем.
— А что конкретно случилось?
Полина выложила всё, не скрывая — про разговоры свекрови, про угрозы, про заявление на развод, которое он чуть не принёс. Про эту дурацкую квартиру, которая теперь словно проклятая.
Лена слушала, не перебивая, потом покачала головой:
— Знаешь, Полин, я тебе так скажу. У мужика, если мать вот такая — всё, беда. Она ему с детства мозги заплела, и теперь он без её подсказки шагу не сделает.
— Но ведь раньше он не был таким, Лен. Мы нормально жили. Ссорились, как все, но… он же был мой. Понимаешь? Мой человек.
— Был, — кивнула Лена. — А теперь, похоже, обратно к мамке перепрошился.
Полина тяжело выдохнула.
— А если она его правда против меня настраивает? Что тогда?
— Тогда держись. Не вздумай ей подыгрывать. И не переписывай ничего, слышишь? Никаких бумаг, никаких уступок. Она ждёт, когда ты дрогнешь.
Полина кивнула. Но внутри было пусто.
Следующие дни прошли как в тумане. Артём появлялся дома поздно, почти не разговаривал. На звонки матери отвечал каждый вечер, выходя на балкон. Голос у него при этом мягкий, тёплый — совсем не тот, каким он разговаривал с женой.
Однажды Полина вышла на кухню, когда он, не заметив её, говорил по телефону.
— Мам, да не дави ты, ну… Я разберусь сам. Да, понимаю. Просто она… не сдаётся пока.
Полина застыла у двери. «Не сдаётся» — это о ней, выходит? Как будто она враг какой.
— Я же говорил, мама, — продолжал Артём. — Всё будет по-твоему, только не сейчас. Надо, чтоб спокойно всё прошло.
Она тихо отошла в коридор и закрыла за собой дверь спальни. Сердце колотилось, будто хотело вырваться наружу.
В субботу позвонила Валентина Петровна. Голос у неё был вязкий, как холодный кисель.
— Полина, добрый вечер. Я тут подумала, может, поговорим спокойно, по-женски?
— Мы уже разговаривали, — настороженно ответила Полина.
— Ну что ты, я не про то. Просто… понимаю, вы с Артёмом сейчас не ладите, так ведь? А я бы хотела, чтобы у вас всё было хорошо.
— Тогда перестаньте вмешиваться, — отрезала Полина.
Пауза. Потом в трубке раздалось тихое фырканье.
— Видно, тебе ещё рано в жёнах быть. Всё сама, сама… А семью надо строить вместе. А не так, чтоб муж в твоей квартире как квартирант.
Полина не выдержала — просто повесила трубку.
Но после этого разговора внутри уже что-то надломилось.
Через день Артём вернулся домой с новым тоном. Спокойным, но чужим.
— Полин, — сказал он, стоя посреди гостиной, — давай так. Или ты передаёшь половину квартиры мне, или мы расходимся. Я устал жить в этом напряжении.
Она смотрела на него — знакомого до последней родинки, до интонации — и не узнавала.
— То есть всё, что было, — ничего не значит? — спросила тихо. — Все наши годы, планы, мечты? Всё это ради бумаги?
— Ради справедливости, — коротко бросил он.
Она не ответила. Только подошла к столу, взяла его кружку — ту самую, с трещинкой у ручки, подаренную когда-то на первое свидание — и поставила в раковину. Медленно, аккуратно, будто ставила точку.
Позже вечером пришла Лена. Принесла пакет с булочками и бутылку дешёвого вина.
— Вот, — сказала. — Для разговора.
Полина сидела на подоконнике, обняв колени.
— Он хочет половину квартиры. Смешно, да? Я ведь эту квартиру выстрадала. Каждый сантиметр тут мой. Каждая трещина на стене, каждый гвоздь.
Лена тихо кивнула.
— Значит, он не твой человек. Настоящий мужик не полез бы в такое.
Полина не ответила. Она уже знала — что бы ни сказала подруга, внутри что-то всё равно будет болеть.
На следующий день она проснулась раньше всех. Села у окна, глядя, как по двору шуршат дворники, собирая жёлтые листья в кучи.
Всё будто вернулось в исходную точку: она — одна, квартира — её, и тишина вокруг такая густая, что звенит в ушах.
Только теперь в этой тишине не было покоя.
Она взяла телефон, пролистала переписку с Артёмом, остановилась на старом сообщении: «Полинка, мы с тобой прорвёмся. Главное — вместе.»
И тихо усмехнулась.
Но в тот же вечер в дверь позвонили.
На пороге стояла Валентина Петровна — в пальто, с непроницаемым лицом.
— Нам нужно поговорить, — сказала она. — И не переживай, я без упрёков.
Полина устало вздохнула и отошла, впуская свекровь.
— Проходите. Всё равно вы бы не ушли, пока не добились своего.
— Вот и хорошо, что понимаешь, — ответила та, снимая перчатки. — Значит, всё пойдёт быстрее.
Полина почувствовала — разговор будет последним.
— Значит, ты пришла, чтобы решить вопрос с квартирой? — Полина сидела на диване, скрестив руки на груди. В комнате пахло уже не краской и свежими шторами, а чем-то давящим — как будто воздух пропитался напряжением.
— Ты всё понимаешь неправильно, — тихо, но твёрдо сказала Валентина Петровна. — Я не против тебя как человека. Просто у сына должно быть своё. Он взрослый мужчина, а не мальчишка, который живёт на ваших условиях.
— У него есть я, — Полина резко, почти вслух. — И квартира, которую я семь лет выплачивала! Какое ему «своё», если он не умеет даже с этим справляться?
— Это вы думаете, — с лёгкой усмешкой проговорила свекровь. — А он сам думает иначе. Он говорит: «Мама права, мама советует, мама знает».
Полина сжала в руках край диванной подушки, ногти вгрызались в ткань. Каждый её нерв, каждый вдох кричал: «Как он мог?»
— Вы же понимаете, что это абсурд, — тихо сказала она, пытаясь сохранить спокойствие. — Разве семья — это когда жена должна отдать всё, ради того, чтобы муж чувствовал себя главным?
— Семья — это когда порядок есть, а не хаос, — ответила Валентина Петровна. — И если для этого придётся немного переставить расстановку мебели… ну что ж.
Полина застонала, закрывая лицо руками.
— Вы серьезно?! — выпалила она, и голос дрожал от усталости и злости. — Мы строили дом, жизнь, мечтали вместе! Семь лет! И всё ради того, чтобы вы считали порядок в доме важнее счастья сына?!
— Полина, успокойся, — тихо, почти ласково сказала свекровь. — Ты же сама хотела, чтобы всё было по-честному. А честность — она не всегда комфортна.
Полина не выдержала, вскочила с дивана.
— Я устала от вашей «честности»! — выкрикнула она, голос резкий, как зимний ветер. — Я устала быть заложницей ваших правил, ваших ожиданий!
Валентина Петровна даже не моргнула. В её глазах, как всегда, была холодная уверенность.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я поняла. Но знай: если сын не сделает шаг, если не перестанет слушать тебя как врага… это будет ваша последняя ночь вместе.
Полина опустилась на диван. Сердце билось так, что казалось, сейчас выскочит из груди.
Вечером Артём вернулся домой. Шаги тихие, но уверенные. Полина встретила его взглядом — в его глазах была та же смесь сомнения и боли, что и у неё самой.
— Полин, — начал он, — я…
— Не начинай, — перебила она. — Я слышала всё. Всё, что мама сказала. Всё, что ты думаешь.
Он замер, тяжело вздохнул.
— Мы действительно слишком разные, — сказал он почти шёпотом. — Я понимаю, что люблю тебя, но… как ты можешь быть счастлива, если мы живём в постоянном споре?
— Разные? — Полина села напротив, глаза горели. — Мы были счастливы! Пока мама не вмешалась! Пока я не стала для вас обоих предметом спора, а не женой!
— Я понимаю, — сказал Артём, опуская взгляд. — И я пытался… но каждый раз, когда я возвращаюсь сюда после визита к маме, что-то меняется. Я не могу быть собой. Я не могу быть мужем, как она считает правильным.
Полина молча смотрела на него, сердце сжималось. Всё, что они строили, рушилось как карточный домик.
— Значит, всё кончено? — тихо спросила она.
Артём кивнул, не поднимая глаз.
— Я подал заявление на развод, — добавил он. — Чтобы было честно. Чтобы никто больше не страдал.
Полина встала, медленно подошла к окну. Смотрела на двор, где осенние листья кружились в воздухе. Всё было так красиво, но так пусто.
— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — квартира остаётся моей. Но я теряю гораздо больше, чем квадратные метры.
Артём молча положил пальцы на дверной ручке.
— Прости, — сказал он тихо. — Но так будет честнее для нас обоих.
Полина не отвечала. Она просто смотрела, как он выходит из квартиры, оставляя после себя тишину, что давила сильнее любых слов.
Дни после развода были странно пустыми. Она ходила по квартире, расставляла чашки, протирала столы, смотрела на книги на полках. Всё было на месте, но дома уже не было.
Подруга Лена каждый день звонила, приходила с пирогами, пыталась утешить.
— Поль, — сказала она как-то вечером, — знаешь, это всё не конец. Ты свободна. Ты можешь жить для себя. И, поверь, найдётся человек, который будет рядом, потому что любит, а не потому что мать велела.
Полина кивнула. Сложно, тяжело, больно — но где-то глубоко внутри появилось лёгкое ощущение, что жизнь не закончилась. Она всё ещё могла дышать. Она всё ещё могла любить.
Через месяц она снова сидела у окна. Октябрь уже подходил к концу, холодный ветер срывал последние листья с деревьев. Полина смотрела на двор, где дети играли в мяч, старушки на лавочках обсуждали последние сплетни, и вдруг поняла — мир вокруг продолжается, независимо от её боли.
Она взяла телефон, набрала Лене:
— Лен, давай встретимся. Хочу поговорить о новом начале.
И впервые за долгое время на душе стало спокойно. Не счастливо. Но спокойно.
Квартира осталась за ней. Дом остался за ней. А сердце — ещё можно было восстановить.
И с этим знанием Полина впервые за несколько недель позволила себе улыбнуться.
Конец.