– Пусть вас не смущает ее возраст, она живет одна, прекрасно себя обслуживает, категорически отказывается перебираться из Питера ко мне в Москву, так что никаких хлопот она вам не доставит. А квартира прекрасная, огромная, у Финляндского вокзала. Папа же генерал был. Если бы в 49-м его так нелепо не застрелили в Литве лесные братья, вообще все по-другому бы сложилось. Так что вы ей только коммуналку за пару месяцев оплатите, в сентябре уже я приеду. А пока живите сколько хотите. ..
Эмма явно хотела уже закруглить этот разговор, тема матери, живущей в одиночку в другом городе, да еще в девяносто лет, ее смущала, а оправдываться было не в чем, просто хотелось быстрее уйти. Она сунула ребятам посылку для Эвелины Карловны, скомкано попрощалась и с очевидным облегчением заторопилась на подъезжающий троллейбус. А Ира с Левой сунули сверток в чемодан и помчались на вокзал…
Они довольно легко нашли дом, действительно в пяти минутах от Финляндского вокзала и, позвонив в квартиру, замерли. Вместо вполне ожидаемого шарканья они услышали цокот высоких каблуков и с волнением переглянулись. Не хватало еще, чтоб бабка, ни с кем не советуясь, вселила какую-нибудь тетку. Вот будет номер? Куда им тогда деваться на ночь глядя?
Дверь открылась. Из квартиры на них глядело существо скорее из французского фильма , чем ожидаемая девяностолетняя генеральская вдова из военного городка.
Совершенно бесплотная старушка-дюймовочка, в крохотных красных шлепанцах на 15-сантиметровой шпильке, в облезлом боа из страусовых перьев на обнаженных сухих плечиках и в апельсиновых шелковых брючках непонимающе разглядывала московских гостей выцветшими бледно-голубыми глазищами в пол лица.
– Здравствуйте, Эвелина Карловна, Вам должна была звонить из Москвы Ваша дочь Эмма по поводу нас. Мы – дети ее сослуживицы. Она сказала, что можно у Вас дней на 10 остановиться.
Старушка молча повернулась, но дверь не закрыла, и ребята поплелись за ней вглубь квартиры. Она провела их в огромную комнату с концертным роялем, указала на узенькую кровать с провалившейся панцирной сеткой и стоящую рядом козетку полукруглой формы. – Спать здесь! А спальня моя! Сладенькое привезли?? Бабка скорее выдохнула, чем проговорила все это. Ребята радостно закивали, она оживилась и повела их на кухню. Там их ждало еще одно потрясение.
Посередине кухни сидела невиданных размеров черная кошка с белой манишкой.
-Это Пусси. Она живет у меня 22 года. Мне подарил ее английский морской капитан. Но я отказала ему, хотя люблю военных. Не трогайте ее, она не терпит чужих рук. Только кормите. Она поест и уйдет на подоконник моей спальни смотреть на Неву. Кофе или чай я пью в десять утра. Прошу не опаздывать. Спокойной ночи.
Ира и Лева не успели ничего ответить, как старуха и кошка исчезли за закрывшейся дверью спальни. Ребята быстро выгрузили в холодильник московские деликатесы и, перешептываясь, отправились спать. День был бесконечный и трудный. Ира легла на кровать с сеткой, тут же оказавшись практически на полу, а Лева свернулся рогаликом на скрипучей козетке, и они мгновенно уснули.
Утром их разбудила Пусси. Она требовательно шарахнула лапой по Ириной кровати и, убедившись, что Ира открыла глаза, не поворачивая головы прошла на кухню и заскреблась в холодильник. Ира сунула ей пару кусков московской колбасы и кошка, аккуратно сожрав их, так же не глядя на кормилицу, продефилировала в спальню.
Сквозь открывшуюся щель дверного проема Ира увидела инсталляцию смеси Капричос Гойи и сказки Перро “Спящая красавица”. На огромной кованой кровати под балдахином из изодранных и висевших лоскутами кружев, утонув почти до полного исчезновения в пожелтевшей от времени и во многих местах залатанной перине, беззвучно спала Эвелина Карловна, а Пусси уже лежала сфинксом на широченном подоконнике и задумчиво глядела на Неву…
Ровно в десять хозяйка и гости встретились в кухне за чаем и завтраком. Бабка улыбалась, разглядывала москвича в треснувший пополам лорнет и с периодичностью говорящего попугая спрашивала, не военный ли он. На отрицательный ответ следовал вопрос: “А кто же???” – “Историк”. Тогда старуха завершала допрос единственным обоснованным выводом: “То-то, я смотрю, Вы, друг мой, на еврея похожи…”, но дальше все начиналось сначала.
Ребята быстро допили чай и засобирались в город. Уже уходя и заглянув к Эвелине Карловне, чтобы согласовать время возвращения, Ира, похолодев, увидела, что та сидит в драном кружевном пеньюаре перед рамой давно утраченного зеркала и, вглядываясь в почерневшую от времени деревяшку, рисует, где Бог на душу положит, черные жирные брови и кирпичные румяна. Потом макает в пустую пудреницу вылезшую пуховку и водит ей по без того бледному и сморщенному личику.
-О, Господи! Вообще-то это не для слабонервных…- прошептала Ира Лёве, но они были молоды, недавно поженились и, не успев захлопнуть за собой дверь, уже хохотали и, взявшись за руки, побежали знакомиться с Питером. Они таскались по городу до темна, вернулись домой другой дорогой и обнаружили, что соседнее с ними здание – это знаменитая тюрьма Кресты. – Даже романтично! – почему-то решила Ира.
Десять дней пролетели незаметно. Ребята приходили только ночевать и падали замертво. Нормально поболтать и расспросить старуху так и не получилось, а было бы наверняка интересно! Судя по мебели, картинам, статуэткам и фотографиям, Эвелина была не обыкновенной вдовой генерала, а сама явно не из простых, скорее всего – даже очень высокородной.
Но затевать разговор они побаивались, не готовые к непредсказуемой бабкиной реакции. И только присев выпить чаю перед дальней дорожкой, под предлогом предстоящего отчета генеральшиной дочери, Ира осмелилась спросить, отчего та продолжает жить одна, не едет в Москву к Эмме, рискует сломать шею в осеннюю питерскую скользоту и вообще ведет себя так опрометчиво.
Эвелина долго изучающе смотрела на собеседницу, потом сказала:” Вы, деточка, и родители ваши, как Эмма моя, уже родились и выросли в рабстве, вам и цепляться не за что. Если кто здесь что-то про свободу и понимает, то это, скорее всего, соседи мои – обитатели Крестов. Вам меня понять трудно.
А я помню свободу. И жила всегда свободно. Дурочкой считалась.
Генерал любил очень, сам был совсем из простых, а я-то нет. Кабы не сыпняк, я б со своими в Париже была… А так после лазарета чудом жива осталась и здесь застряла. В офицерском клубе уроки танцев вела. Генерал мужлан был, огромный, широченный. Раздавить и сломать меня боялся.
Первый месяц, как поженились, прикоснуться не решался. Это уж я сигнал подала. Ясно было, что он – мой единственный способ уцелеть. Так и вышло, он и спас. А чужие думали, что малахольная, что вечная девочка и всерьез не принимали. А как его убили, считалось, что совсем умом двинулась. Тем более не лезли.
Вот и прожила всю жизнь сама себе хозяйка, не зная ни кнута, ни окрика. Даже кошка такая же. Двадцать два года лежит на окне и своего капитана из Англии ждет, с Невы глаз не сводит. Мы уж с ней вместе здесь останемся. Глядишь, повезет, один корабль нас обеих заберет. Туда, где свободе пределов нет вообще…А Эмме скажите – все хорошо, мама делает зарядку, ест курагу и проживет двести лет…”