Отец выгнал меня из-за чужой женщины. А через месяц пожалел
Катя мыла посуду, когда замок щёлкнул. Одиннадцать сорок вечера. Отец никогда не возвращался так поздно. Только по субботам — в баню с друзьями. Но сегодня вторник.
— Тихо-тихо, не споткнись, — услышала она его голос.
Потом женский смех. С хрипотцой.
Катя вытерла руки о полотенце и выглянула в коридор. Отец — румяный, пахнущий вишнёвым ликёром — поддерживал под локоть женщину. Та была в дешёвом пуховике, с огромной клетчатой сумкой. Лицо смуглое, глаза быстрые, цепкие.
— Это Ираида, — выдохнул отец. — Будет жить у нас.
— Чего? — Катя не поверила ушам.
— Ты оглохла? Познакомились три недели назад. Она из Сальска, снимала угол, но там крысы. Я предложил переехать.
— Не спросив меня?
— А что тут спрашивать? Квартира моя.
Ираида молча улыбалась. У неё были очень белые зубы и очень чёрные глаза. Она смотрела на Катю, как на мебель.
В детской заплакал Алёша — три года, температура после прививки.
— Папа, давай завтра поговорим, — попросила Катя. — Сейчас у меня сын болен.
— Разговаривать не о чем. Ираида остаётся.
Отец провёл женщину в свою спальню. Дверь закрылась.
Катя постояла под дверью. Потом пошла к сыну. Алёша горел, пил компот маленькими глотками и всё равно плакал. Уснул только в два ночи.
Утром Катя встала в семь. Кате тридцать два. Отцу пятьдесят восемь. Алёше только что исполнилось три.
Отец уже сидел на кухне — причёсанный, в чистой рубашке. Ираида хлопотала у плиты.
— Омлет будете? — спросила она таким тоном, будто жила здесь сто лет.
— Спасибо, я сама, — ответила Катя.
— Не глупи, — отец стукнул ладонью по столу. — Человек старается.
Катя промолчала. Налила Алёше кашу, села кормить.
Ираида села напротив, подперла щёку кулаком.
— Красивый мальчик. А папа где?
— У нас нет папы, — отрезала Катя.
— Бывает, — Ираида вздохнула с сочувствием, но глаза остались сухими. — Я одна дочку растила. Тоже без мужа. Сейчас ей двадцать, в Питере живёт. Ювелирный магазин открыла.
— Неплохо, — вежливо сказала Катя.
— С нуля, — подчеркнула Ираида. — Сама.
Отец смотрел на неё как на икону. Катя заметила это и внутренне сжалась.
После завтрака Ираида вызвалась помыть посуду. Катя ушла одевать сына, а когда вернулась, увидела: женщина стоит у серванта и перебирает хрусталь.
— Это мамино, — сказала Катя.
— Я аккуратно. Просто хотела протереть.
— Не надо протирать.
— Катя! — отец появился из коридора. — Опять ты?
— Я ничего плохого не сказала.
— Твой тон плохой. Ираида хочет помочь, а ты ёжишься.
— Она чужой человек!
— Станет своим, если не мешать.
Ираида вышла из кухни. Через минуту из спальни донеслись всхлипы.
— Видишь? — отец зашептал с ненавистью. — Довела женщину до слёз.
— Я? — Катя опешила.
— Ты. Будешь продолжать — иди жить к своему мужчине.
— У меня нет мужчины, папа. Я одна с ребёнком.
— Тогда молчи и терпи.
Через две недели Катя обнаружила, что из шкафа пропали мамины янтарные бусы. Не очень дорогие, но памятные — бабушка привезла из Калининграда.
— Папа, ты брал? — спросила она.
— Зачем мне бусы?
— Может, Ираида?
— Ты с ума сошла! — отец покраснел. — Она на день рождения подруги примеряла, я сам разрешил.
— Вернула? Где они?
Ираида вышла из ванной в мамином халате — шёлковом, с вышивкой.
— Ты про бусы? — спросила она спокойно. — Я положила на полку в прихожей. Розовую коробочку видела?
— Нет там никакой коробочки.
— Значит, сами потеряли.
— Как — сами? — Катя повысила голос.
— А вот так. Нечего на меня оглядываться. Я честный человек.
— Честные не носят чужие халаты!
— Хватит! — отец ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула кружка. — Ираида моя жена. Расписались вчера.
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Ты женился? И не сказал?
— А зачем? Чтобы ты испортила праздник? Ты только и умеешь, что ныть.
Ираида подошла к мужу, положила голову на плечо.
— Я люблю твоего отца, Катя. И хочу, чтобы мы жили дружно. Но если не получается…
— Если не получается, — отец договорил за неё, — ты уезжаешь. Квартира моя. Я здесь главный.
— Ты выгоняешь меня с ребёнком?
— Я предлагаю тебе выбрать: либо ты принимаешь мою жену, либо ищешь другое жильё.
Катя молчала. Внутри всё кипело от гнева.
— Вы об этом пожалеете, — сказала она тихо.
— Угрожаешь? — отец усмехнулся.
— Предупреждаю.
Катя ушла в тот же день. Снять комнату помогла Римма — мать Риммы дала денег на первый месяц. Сама Катя работала удалённо: проверяла отчёты в небольшой логистической компании. Зарплата позволяла снимать комнату и кормить сына.
Отец не звонил. Ираида заблокировала Катю в соцсетях — с его телефона.
Был конец сентября. Листья уже облетали.
Через месяц Катя шла мимо ломбарда и зачем-то заглянула в витрину. И замерла.
Там лежали мамины янтарные бусы. Рядом — серебряный портсигар деда. И часы «Победа» — те самые, с гравировкой «За отличную службу».
Она зашла внутрь.
— Откуда вещи? — спросила у приёмщицы.
— А вы кто?
— Дочь хозяйки.
Женщина покачала головой:
— Приносила женщина. Смуглая, с хрипотцой. Два раза приходила. В первый раз бусы и портсигар. Во второй — часы и ещё перстень с гранатом. Сказала, свекровь умерла, наследство делят.
— Это не наследство. Это кража.
— У нас всё законно, паспорт записан.
Катя попросила показать запись. Ираида предъявила паспорт на фамилию Громова — значит, уже поменяла документы. Адрес — тот самый, откуда Катю выгнали.
Она вышла из ломбарда и позвонила отцу. Трубку взяла Ираида.
— Валентина Петровича нет, — голос сладкий, как сироп.
— Скажи ему, что я была в ломбарде. Видела мамины бусы.
— Какие бусы?
— Ты поняла, какие. Возвращай всё.
Ираида засмеялась:
— Милая, ты ничего не докажешь. Я — законная жена. Имею право на совместно нажитое имущество.
— Украденное не является совместно нажитым.
— Докажи.
И повесила трубку.
Катя приехала через два дня. С Риммой. Заявление в полицию она ещё не писала — сначала хотела увидеть всё своими глазами.
Отец открыл дверь сам. Заросший, бледный — будто не спал несколько ночей.
— Ты? — удивился он.
— Папа, где Ираида?
— Уехала. Вчера. Сказала, к дочери в Питер.
— С вещами?
— С большой сумкой. Сказала, подарки повезёт.
Катя прошла в спальню. Подошла к серванту, открыла мамину шкатулку. Пусто.
— Папа, где серьги с изумрудами? Где золото?
Отец побледнел.
— Она сказала, всё убрала в надёжное место.
— Какое?
— Не сказала. Я не проверял.
— Папа, — Катя села на диван. — Ты вообще смотрел, что осталось?
Они проверили вместе. Пропало всё: старинные броши, обручальное кольцо бабушки, золотой червонец — память о войне. Даже мельхиоровые ложки исчезли.
Отец сел на пол и заплакал. Катя не помнила, чтобы видела его плачущим — даже когда хоронили маму.
— Она сказала, что любит… — бормотал он. — Что мы вместе состаримся…
— Она сказала то, что ты хотел услышать, — жёстко ответила Катя. — Я тебя предупреждала. А ты меня выгнал.
— Прости, Катюша. Прости.
— Помнишь твои слова? «Кто тебе позволил решать, с кем мне жить?» Вот теперь и живи один.
Отец опустил голову. Помолчал. Потом тихо спросил:
— А ты… вернёшься?
Катя посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты меня выгнал. Сказал: «Квартира моя, кто не согласен — съезжает». Я съехала. А теперь ты зовёшь обратно?
— Ты же моя дочь…
— А когда выгонял — не помнил? Когда я с больным Алёшкой на улице оказалась — где ты был?
Отец сжал голову руками.
— Я был дурак.
— Был. И теперь тебе придётся жить с этим.
— Что мне делать?
— Для начала — писать заявление в полицию. Но вещи вряд ли вернёшь. Она их уже продала.
— Откуда ты знаешь?
— Я видела мамины бусы в ломбарде на той неделе. И звонила ей. Она сказала: «Докажи» и бросила трубку.
Отец заплакал снова. Прости, Катюша. Прости.
Она поцеловала отца в лоб и вышла. Римма ждала внизу с Алёшей в коляске.
— Заснул? — спросила Катя.
— Уснул.
Катя пошла к остановке. Мокрые листья липли к подошвам. Она не плакала. Слёзы кончились ещё там, на кухне, когда отец назвал чужую женщину женой.
Ираиду так и не нашли. Уехала в неизвестном направлении, сменила фамилию ещё раз — уже третью за год. В полиции развели руками: по таким адресам никто не живёт, паспорт липовый. Завели дело, но надежды мало.
Отец звонил Кате каждое воскресенье. Приходил в гости, приносил Алёше игрушки. Но обратно в квартиру она не вернулась. Через год взяла небольшую сумму у
Риммы на первый взнос и оформила ипотеку — маленькую студию на двадцать лет. Работа и помощь подруги позволяли тянуть потихоньку.
— Ну что, с новосельем, — сказала Римма, оглядывая Катину студию. — Теперь это твой дом. Никто тебя отсюда не выгонит.
— Да, — ответила Катя. — Теперь я это знаю.
Когда отец в очередной раз позвал её вернуться, Катя ответила:
— Ты потерял семью из-за женщины, которая не стоила и твоего взгляда. Теперь живи с этим.
Отец остался один в трёхкомнатной квартире, где на стене всё ещё висела мамина фотография. А на том месте, где раньше висели часы «Победа», теперь пустое пятно на обоях.