Сегодня меня выписывают. Я стою у окна палаты и придерживаю живот рукой, хотя живота уже нет: есть шов, есть слабость и двое мальчишек в прозрачных кюветах. Мише и Тёме по девять дней. Первые трое суток они провели под колпаками, а я провела в реанимации, глядя в потолок.
Медсестра Олеся заглядывает в дверь и подмигивает:
— Ирина Сергеевна, там ваши приехали. Муж с шариками, а свекровь… с ревизией, похоже.
— С какой ещё ревизией? — я пытаюсь улыбнуться.
— Она уже спросила у заведующей, почему у вас кесарево, а не «как у нормальных женщин». Заведующая до сих пор кашляет.
Я спускаюсь в холл медленно, как по льду. Глеб стоит у колонны, высокий, растерянный, с тремя голубыми шарами, которые всё время норовят улететь. Рядом с ним Тамара Игнатьевна, бывший завуч, шестьдесят шесть лет, тугая седая укладка и пальто цвета мокрого асфальта.
— Ну наконец-то, — говорит она вместо «здравствуй». — Мы тут сорок минут торчим. Глеб, держи шары ровно, люди смотрят.
— Мам, я держу.
— Ты их мотаешь, как флагами на демонстрации. — Она переводит взгляд на меня. — Ирочка, ты бледная. Перележала, наверное. Сейчас ведь как: разрезали, достали, а ты лежишь, отдыхаешь.
У меня немеют пальцы. Я вспоминаю, как анестезиолог хлопал меня по щекам и повторял моё имя, а я слышала его будто через толщу воды. Вспоминаю, что первые сутки мне не говорили, дышит ли Тёма сам.
— Это не отдых, Тамара Игнатьевна. Нас троих еле вытащили.
— Ой, не надо трагедий. — Она поджимает губы. — Я Глеба рожала сутки и без всяких ваших наркозов. Акушерка курила в форточку, а я терпела. И ничего, вон какой вырос.
Глеб краснеет и разглядывает шары. Олеся выносит конверты с мальчиками, и свекровь наклоняется над ними, как над контрольной с ошибками.
— Мелкие какие, — изрекает она. — И одинаковые, как пельмени. Носы чьи? Не наши. У нас в роду носы прямые.
— Мам, им девять дней, — бормочет Глеб.
— А я с первого дня вижу, Глебушка, у меня глаз намётанный. Тридцать лет в школе, я по лицу ребёнка всё про семью скажу.
Олеся смотрит на меня поверх конвертов, и я читаю в её глазах сочувствие. Я забираю Мишу, Глеб неловко берёт Тёму. Шары вырываются у него из руки и улетают под потолок холла, и свекровь говорит, что это плохая примета.
Дома я быстро понимаю, что у меня не двое детей, а трое. Глеб приходит из своего проектного бюро в семь, ест, садится за компьютер и до полуночи собирает в какой-то стратегии виртуальные города. Ночами я качаю мальчиков по очереди и считаю минуты сна, как деньги до зарплаты.
Тамара Игнатьевна появляется через три недели. Приносит торт «Прага», который сама же и съедает наполовину, и две одинаковые погремушки из «Фикс Прайса».
— Тёма, Миша, бабушка пришла, — объявляет она с порога тем голосом, каким когда-то вызывала к доске. — Так, а почему у вас в прихожей бутылочки сохнут? Ирина, это антисанитария.
— Это стерилизованные бутылочки, они сохнут на чистом полотенце.
— Полотенце надо гладить с двух сторон. Ты гладишь?
— Я сплю по три часа, Тамара Игнатьевна.
— Я в твоём возрасте спала по два и полы мыла через день. — Она идёт к кроватке и долго смотрит. — Ну, получше стали. Хотя этот, левый, какой-то вялый. Ты точно кормишь досыта?
Я молчу, потому что если открою рот, то закричу. Глеб тоже молчит, щёлкает мышкой у себя в комнате. Мне кажется, он даже звук в игре сделал погромче, чтобы не слышать нас.
Через месяц свекровь приходит снова, и на этот раз без торта. Я стою в ванной, отстирываю детские боди от отрыжки, а она проходит мимо меня, как мимо стиральной машины.
— Глеб. Выйди. Надо поговорить. Без посторонних.
— Мам, Ира не посторонняя…
— Я сказала, на кухню.
Дверь кухни закрывается неплотно. Я не подслушиваю, я несу корзину с бельём на балкон, но голос завуча проходит сквозь стены:
— …полгода дома, ни рубля в семью…
— …я тебе Леночку Сафонову сватала, у неё папа в администрации…
— …это вообще твои дети? Носы, Глеб, носы…
Корзина выскальзывает у меня из рук. Розовая прищепка катится под батарею, и я долго смотрю на неё, не в силах нагнуться. Свекровь уходит через двадцать минут, бросив в прихожей «пока» куда-то в воздух.
Вечером я не выдерживаю.
— Глеб, ты слышал, что она сказала про носы? Ты понимаешь, на что она намекает?
— Ир, ну она пожилой человек, у неё своя манера.
— Своя манера? Она сомневается, что мальчики твои! А ты сидишь и киваешь!
— Я не киваю! — он вскакивает, задевает стул. — Я пашу в бюро с утра до ночи, я ипотеку тяну! Мама просто переживает! Она опыт передаёт!
— Она передаёт тебе яд в чашке с ромашковым чаем! — Я слышу, что плачет Миша, и понижаю голос до шёпота. — Мы для неё не семья, Глеб. Мы ошибка в твоём личном деле.
— Не начинай.
— Я, кажется, заканчиваю.
Ещё десять дней я держусь. Глеб уходит рано и приходит поздно, ужинает молча, а телефон теперь кладёт подальше от меня. Однажды ночью я вижу на экране всплывающее сообщение от «Мама»: «Подумал над тем, что я сказала?»
В субботу утром я сажусь напротив него за кухонный стол. Мальчики спят, на плите остывает овсянка, за окном ярославский март, серый и мокрый.
— Глеб, я хочу развестись.
Я жду крика, уговоров, хоть чего-нибудь. А он только медленно кладёт ложку, и лицо у него становится белым, как тарелка.
— Понятно, — говорит он. — Ладно.
И уходит в комнату. Я сижу одна и слушаю, как тикают часы над холодильником. Минут через двадцать в комнате звонит его телефон. Я слышу его голос, тихий, послушный:
— Да, мам. Да. Сказала. Нет, не плакала. Хорошо. Понял. Да, сейчас.
Он выходит ко мне, и я его не узнаю. Так выглядит человек, которому только что продиктовали текст.
— Собирайся. Сегодня уедешь к своей матери.
— Сегодня? — Я поднимаюсь. — Глеб, на улице дождь со снегом. Мальчикам три месяца.
— В машине не промокнут. Такси я вызову.
— Это твои сыновья! Ты нас выставляешь?
— Не устраивай сцен. Квартира оформлена на меня, ипотеку плачу я. Алименты будут. А жить вместе мы не будем, раз ты сама решила.
— Это твоя мамочка решила, — говорю я. — Ты даже не понял, что повторил её слова слово в слово.
Он не отвечает. Включает телевизор, садится в кресло и смотрит футбол. Я бегаю по квартире, кидаю в спортивную сумку подгузники, смеси, бутылочки, две пижамы для себя, документы. Руки трясутся так, что я трижды роняю пачку детских салфеток.
Он не встаёт. Не берёт сумку, не помогает надеть на мальчиков комбинезоны. Только когда я уже стою в дверях с автолюльками в обеих руках, бросает через плечо:
— Ключи оставь на тумбочке.
На улице темно и сыро. Таксист, пожилой азербайджанец, выскакивает из машины, забирает у меня люльки и ворчит:
— Слушай, сестра, кто тебя одну так отпустил? Где мужчина?
— Там, — я киваю на окно четвёртого этажа.
Глеб стоит у стекла, тёмный силуэт на фоне голубого экрана. Он смотрит вниз, на нас, без единого движения. Потом задёргивает штору.
Мама живёт в Рыбинске, в старом деревянном доме. Она открывает дверь в халате, видит меня, видит люльки и ничего не спрашивает.
— Проходи, Ирка. Ложи детей на диван. Чайник уже горячий.
— Мам, я…
— Потом. Сначала поешь. У меня борщ, ты такой любишь. А мужиков этих, — она забирает у меня мокрую куртку, — мы в понедельник обсудим. На холодную голову и выспавшись.
В понедельник мне приходит уведомление через Госуслуги: Глеб подал на развод. Позже соседка шепнёт мне по телефону, что в МФЦ его привела под руку Тамара Игнатьевна. Я ничего не оспариваю. Мне хочется только одного: чтобы всё это поскорее кончилось.
К июню развод почти оформлен, и я еду в Ярославль за остальными вещами. Глеб по телефону говорит, что будет на объекте, а ключи оставит соседке тёте Зое. Мальчиков я оставляю маме, а с собой беру подругу Свету, юриста по семейным делам.
— Зачем ты меня тащишь? — смеётся Света в электричке. — Ты же за свитерами едешь, не за наследством.
— Не знаю. Предчувствие.
— Предчувствие у тебя, Ирка, правильное. Когда свекровь с ключами, юрист с собой лишним не бывает.
Тётя Зоя отдаёт ключи и почему-то отводит глаза. Я открываю дверь, и в квартире пахнет чужими духами, приторными, сладкими. В шкафу висят только рубашки Глеба и его рабочий пиджак.
Моих платьев нет. Нет зимнего пальто, нет коробки с книгами, нет фотоальбома, где я маленькая с бабушкой на даче. Нет бабушкиной деревянной шкатулки. Я сажусь на пол у пустого шкафа, и Света молча фотографирует полки на телефон.
Я набираю Глеба.
— Где мои вещи?
— В прихожей, в синем пакете, — отвечает он ровно. — Всё твоё там.
В прихожей стоит пакет из «Ленты». Внутри мои старые домашние тапочки с отклеившейся подошвой и пара колготок. Всё. Восемь лет жизни уместились в пакет за девять рублей.
— Фотографирую, — тихо говорит Света. — И пакет, и тапки. Не реви пока, потом нареветься успеешь.
Замок щёлкает, и в квартиру входит Тамара Игнатьевна. На ней летний льняной костюм, на шее платок, в руке связка ключей.
— О, гости. — Она улыбается одним ртом. — Нашла своё добро?
— Нет, — отвечаю я. — Где мои вещи, Тамара Игнатьевна? Пальто, книги, альбом, бабушкина шкатулка?
— Ирина, всё твоё в пакете. Остальное куплено на деньги моего сына. Значит, его.
Я опускаю взгляд на её руку и забываю, как дышать. На безымянном пальце, на опухшей костяшке, сидит бабушкино кольцо. Старое, золотое, с тёмным сапфиром, которое бабушка надела мне на палец за год до смерти и сказала: «Только тебе, внучка».
— Это моё кольцо, — говорю я, и мой голос звучит чужим.
Она прячет руку за спину, но поздно. Щёки у неё наливаются пятнами, и всё-таки она вскидывает подбородок.
— Валялось у Глеба в столе. Пропадать, что ли, такой вещи?
— Его подарила мне бабушка. Задолго до свадьбы.
— Докажи, — говорит она и улыбается.
Света делает шаг вперёд и спокойно убирает телефон в карман.
— Докажем, Тамара Игнатьевна. Имущество, полученное в дар до брака, — личная собственность. Фотографии у нас есть, свидетели есть, а у вашего ювелирного «выгуливания» есть название в Уголовном кодексе. Статья сто шестидесятая, присвоение.
Свекровь бледнеет так резко, что пятна на щеках становятся серыми. Она стягивает кольцо, кольцо застревает на костяшке, она дёргает его, морщась. Потом бросает на тумбочку, и оно звенит о стекло.
— Подавись своей рухлядью, — шипит она. — А больше тебе тут взять нечего.
Я надеваю бабушкино кольцо и выхожу, не закрыв за собой дверь. Пальто и альбом я так и не верну. Но кольцо на пальце греет, как бабушкина ладонь.
Проходит три года. Миша и Тёма ходят в садик «Солнышко», спорят, кто из них старше на семь минут, и оба хотят стать пожарными. Я работаю старшим бухгалтером в логистической компании, мы снимаем двушку в Рыбинске в пяти минутах от мамы.
Глеб за всё это время ни разу не позвонил. Восемнадцать тысяч алиментов приходят первого числа, как квитанция за свет, без единого слова. А в октябре на экране вдруг высвечивается его номер.
— Ира, привет. Это я.
— Я догадалась. Что случилось?
— Хочу увидеть мальчиков. И… надо кое-что у тебя уточнить. Давай в субботу в парке, у Волжской набережной?
Я долго думаю. Потом соглашаюсь: пусть мальчики хоть раз увидят отца, чтобы знать, кого не повторять.
В субботу ветер гонит по набережной жёлтые листья. Миша и Тёма в одинаковых красных куртках бегут впереди, наперегонки к фонтану. Глеб сидит на лавке, похудевший, лысеющий, ссутуленный, будто ему не сорок один, а все пятьдесят пять.
А рядом с ним, конечно, она. В бежевом пальто, с той же укладкой, только седины в ней стало больше.
— Здравствуй, Ирочка, — тянет Тамара Игнатьевна. — А ты держишься. Я думала, совсем пропадёшь с двумя на руках. Кому ты нужна была, с таким-то багажом. Алименты наши, небось, на маникюр уходят?
— Здравствуй, Глеб, — говорю я, будто её здесь нет. — Вот твои сыновья. Миша, Тёма, идите сюда!
Мальчики подбегают, раскрасневшиеся, и с любопытством разглядывают дядю на лавке. Тёма прячется за мою ногу, а Миша, смелый, спрашивает в лоб:
— Ты кто?
— Я… — Глеб сглатывает. — Я папа.
— А почему ты к нам не приходил? — продолжает Миша. — Папа у Вовки из садика каждый день приходит.
Глеб открывает рот и закрывает. Тамара Игнатьевна громко хлопает в ладоши:
— Ой, какие говорливые! Ну, поздоровайся с ребятами, Глебушка, не сиди сычом. Папочка же!
Сама она не встаёт. Скользит взглядом по красным курткам и снова поворачивается ко мне. Мальчики теряют интерес и убегают к голубям.
— Ир, — Глеб мнёт в руках перчатки. — Слушай, такое дело. У тебя не осталось внешнего диска? Серый, «Сигейт», на терабайт. Там наши с мамой фотографии из Карловых Вар, мы в двадцатом ездили. Мама хочет фотокнигу сделать к юбилею. Я весь дом перерыл.
Я смотрю на него и вдруг всё понимаю. Он позвал меня не ради мальчиков. Мальчики были входным билетом, а нужен ему диск. Фотографии мамы у источника с фарфоровой кружкой.
— Нет, Глеб, — говорю я спокойно. — Искать я ничего не буду. Ты помнишь, что мне досталось при разводе? Тапки с отклеенной подошвой и колготки. Диска в пакете не было.
— Ну Ир…
— А вот кольцо бабушкино, — я поднимаю руку, и сапфир ловит низкое солнце, — я вернула. Без суда, кстати. Твоя мать своровала. Она тогда очень быстро сообразила, что статья сто шестидесятая — это не про оценки в журнале.
Тамара Игнатьевна рывком поднимается. Губы у неё дрожат, но голос всё тот же, учительский:
— Хватит. Глеб, вставай. Нечего унижаться перед этой. Нет диска, значит, нет.
Она берёт его под руку, и он встаёт, как школьник после звонка. На полпути он вдруг оборачивается и говорит куда-то в сторону, в листья:
— Мама считает, что нам не надо сходиться. Говорит, разбитую чашку не склеишь. Пошли, мам.
— А я и не предлагала, — смеюсь я ему в спину.
Он не слышит или делает вид. Они уходят по аллее, она ведёт его под руку, а он семенит рядом, сутулый, послушный. Ни разу не обернулся на сыновей.
Миша и Тёма бегут ко мне, хватают за руки.
— Мам, а дядя-папа ещё придёт?
— Навряд ли, зайчик. Но у нас есть бабушка Нина, которая ждёт нас с пирогом. И есть мы трое. Этого хватит.
— С фаршем пирог? — уточняет Тёма.
— С фаршем.
— Тогда пошли быстрее, — командует Миша.
Мы разворачиваемся и идём в другую сторону, к Волге, туда, где светит солнце. Бабушкино кольцо тёплое на моём пальце. Я больше никому не позволю решать, что в моей жизни моё.